Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

съездил, — выговаривать это было противно. — К закладу меня не пустили. Провели вдоль тесового забора от угла до угла, показали ворота с той стороны, где ворот нет, и назвали цену: полтораста тысяч за душу, и не за мою. Время мне нужно не на дорогу, а на забор и на эти деньги, которых у меня нет ни рублем.

— Полтораста, — он хмыкнул в сторону, без всякого веселья. — За такие деньги артель ломит породу всю зиму. У тебя, Чернышев, нет ни артели, ни зимы.

Он расстегнул папку, вынул чистые листы и подвинул их ко мне со своей ручкой.

— Пиши, — велел он. — По подписке, про воскресенье, про лед и про то, что ты там с человеком сделал, — своей рукой, с числом и с часом.

— Сутки просрочены. Какое число мне ставить?

— Ставь верное, а сутки я беру на себя.

Писал я долго: правая ладонь под холстом держала ручку плохо, а левой я не писал вовсе. Гронский за спиной не стоял и в лист не заглядывал, а ходил от стола к каменке и обратно, и половица под ним всякий раз попадала та же. Аглая унесла кружку, вернулась и села в углу с домовой книгой на коленях, лицом к двери.

— Кузнецкое дело я веду не первым, — уронил он мне в спину, не оборачиваясь. — До меня его вел человек, и человек этот мне не чужой…

На этих словах я поднял голову и посмотрел ему в спину. Он стоял у каменки, грел ладони над плитой, и по спине его не читалось ровно ничего.

— Пиши, не оглядывайся.

Дописанное он прочел стоя, у лампы, ни строчки не выговорив вслух, сложил вдвое и убрал в папку. Внизу он приписал сбоку свой час и несколько слов, подписал приписку сам, и вот тут заверенное число впервые встало не против меня. Наряд Ерша он толкнул мне через стол обратно.

— Забирай назад и вози при себе, не вынимая.

— Зачем он мне?

— Затем, что сличать мне будет нечем, а сличать придется, — молния на папке пошла у него разом. — У себя в управлении такой бумаги я не достану: выпишут, проведут и подошьют без меня, как ордер. Держи в кармане и не показывай никому, даже мне, пока не попрошу.

Васька вывел машину со двора задом и до промзоны гнал, как гоняют, когда сзади сидит казенный: ни разу не тормознул на колдобинах и ни разу не оглянулся. Гронский сидел прямо, папку держал на коленях, а телефон вынул, глянул на окошко и погасил, не поднося к уху. И кому же он не отозвался при мне, если окошко погасло, а руку от кармана он так и не убрал? Гадать было некогда: у переезда стоял тягач с погашенными фарами.

Сивый вышел на стук не сразу, а когда вышел — встал в створке грудью и казенного во двор не пустил, хотя тот и шагнул.

— Погоди, начальник, — проворчал он Гронскому в лицо, а рукой показал на меня. — С хозяином сперва перепишем, при тебе же, чтоб после не было разговора.

— Переписывай, коли надо.

— Долю с промывки я с тебя снимаю, — Сивый повернулся ко мне и говорил уже только мне. — Прииск твой стоит, промывки нет, и доля моя стоит ровно ноль. Пиши мне день артельщика: две тысячи в сутки, с той ночи и по сей час. И отдельно за то, что двор мой увидит казенный человек, а цену этому я назову не сегодня.

— Согласен, пиши с той ночи.

— Слово при своем парне и при нем, — он мотнул подбородком на Гронского, а створку отвел. — Заходи.

Двор был засыпан снегом с угля, черным поверху и белым в изломе. Матрена вывела пустого, держа его за локоть, как водят слепых, и посадила на короб у стены. Сел он ровно так, как его посадили, и сидел, положив на колени мертвую руку и живую. Молча она поправила ему шапку и отошла к сараю, а на нас не глянула вовсе.

Спроса Сивый ждать не стал, а шагнул к коробу, оттянул на пустом полушубок, вынул у него из-за пазухи сложенный вчетверо лист и положил его на крышку, разгладив ладонью от середины к углам.

— Я его вез сутки и обшарил сразу, как всякого, — на крышку рядом с листом легли дешевые часы на резинке, портмоне и кольцо с камушком. — Часы взял, деньги взял, кольцо взял. Бумагу вернул на место, потому что бумага не деньги, а с чужой бумагой в кармане человека и продать никому нельзя.

Рядом я выложил свой наряд, Васька посветил телефоном сверху, и оба листа легли под общий свет: бумага та же, до последней ряби в углу и до слепого оттиска под шапкой. В левом верхнем углу отпускной стояло от руки имя — Гущин Аникей, — а ниже имени шла подпись, короткая, с длинным хвостом, заваленным влево.

Гронский наклонился к крышке, посмотрел на эту подпись и выпрямился. Ни слова про нее он не проронил, а проронил другое, тихо и себе под нос.

— Двадцать лет через стену, — сказал он себе, не мне.

Крепко он взял пустого за подбородок, повернул его лицо к фонарю и держал так, пока не убедился. Гущин не сопротивлялся, смотрел мимо, и в глазах у него ничего не двинулось.

— А этого я знаю и в лицо, — он выпустил подбородок и вытер пальцы платком. — Он у меня проходил свидетелем по кузнецкому, и отпустили его вот этой самой бумагой, из соседней комнаты, перед самым вашим пожаром. Оттуда он ушел живым и на своих ногах. Нового производства я на него заводить не стану.

— Как это не станете?

— А вот так. Кладу его в свое дело, тем же отпущенным свидетелем, каким его и выпустили, и везу не в морг, а в казенный короб и в казенную опись. Пока он дышит, он улика на того, кто его выпил.

— И на меня заодно.

— И на тебя, Чернышев, — он выговорил это без всякого нажима, как выговаривают очевидное. — В описи, под номером. И предъявить его сможет всякий, у кого окажутся ключи, — хоть я, хоть тот, кто сядет на мое место.

Матрена сунула пустому в карман полбуханки, Гущина взяли под руки и повели к машине, и он пошел сам, переставляя ноги и не оглядываясь. Короб мы грузили вдвоем с Васькой, а Сивый стоял в стороне и смотрел, как казенный человек забирает со двора то, за что с меня взято по дню артельщика. Ни слова