Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

старший положил ключнице на руки бумагу, не развернув ее и не прочитав вслух ни строки, и выговорил остальное сам, глядя поверх крыш. — Род не признает ни долга жизни, произнесенного на Кузнецком при страже, ни вассальной клятвы. Родового согласия на них не давали. Копия ляжет в Совет сегодня же и к ее строке в реестре.

— А поручительство? — Аглая держала бумагу на весу, не прижимая к себе.

— Поручительства род снять не может, оно принято под ее личное имя, — выговорил он это ровно, без всякого выражения, и добавил дальше то, ради чего, видно, и ехал. — Содержание княжны с сего числа выдается в отцовский дом. Девятьсот тысяч в год, и ни рубля из них по ее слову на сторону не идет. Все, что за ней стоит, стоит за ней одной.

— Куда вы ее?

— Домой.

Она не сказала ни слова — ни им, ни мне, ни Ваське, что держал ей дверцу и не знал, куда девать руки. Пока кресло вдвигали в багажник, я стоял у столба и держался за него правой ладонью, замотанной под рукавом, и в голове у меня вертелось одно: чем я ее держу, если у меня и себя-то нет ни на бумаге, ни на земле? Осторожно Васька принес от машины чурбак, так и не взятый у него, поставил его на крыльцо, и никто ему ничего не сказал. Машины развернулись по очереди и ушли, и ворота отцовского дома закрылись за ней, а мы остались при пустом дворе.

Приехали с бумагами, когда во дворе зажгли фонарь, и приехали порядком: канцелярский в пальто, при нем пристав, при обоих молоток и горсть гвоздей. Накрепко выпись прибили к воротному столбу, с наружной стороны, чтобы читалась с дороги. Земля отписана промыслу «Гнездо» по чертежу с прошения, без обществ и без подписей, и ведена не по забору, а полосой от столба вглубь двора, и угол со склепом и вчерашней крепью, обведенный на чертеже особо, встал внутри полосы весь, целиком, вместе с открытым лазом.

— А колоды? — Матвей стоял у выписи ближе всех и водил по ней пальцем. — Колоды-то наши и отвод у Талицы — они где?

— Снаружи полосы, — канцелярский даже не поглядел. — Чертеж покуда этот.

— Покуда?

Ответа он не дал, а вынул из портфеля лист и взял у столба расписку с Аглаи — что графа дохода с отписанной полосы с сего числа пишется не Чернышевым. Аглая расписалась, не спросив меня, и правильно сделала: не расписалась бы она, взяли бы у Прокопа, а Прокоп читает по складам. Другой лист канцелярский достал не из портфеля, а из-за пазухи, и подал мне его в руки лично, и держал на весу до тех пор, пока я не взял.

— Держателю заявки, под расписку и своей рукой, — он подышал на пальцы и полез за ручкой во внутренний карман. — За вас тут расписаться некому.

— Заявку отзывают?

— Заявку никто не трогал, стоит она за морозовской, как стояла, и будет стоять, — ручка нашлась, и он снял с нее колпачок зубами. — Только доход по ней считается с земли, а земля с сего числа за промыслом. Считать вам не с чего.

— Так я с нее сойду.

— Не сойдете, — пристав подбирал с крыльца рассыпанные гвозди, и канцелярский договорил мне одному. — Покуда по делу вашему идет казенный запрос, заявку не двинуть вперед и не снять, а запрос идет. Взнос за место вносится в срок, стоите вы на нем или лежите.

Расписался я стоя, чужой ручкой, на его планшете, и понял на середине росчерка, за что расписываюсь. Впереди в очереди стоял морозовский промысел, позади — зашедшие после меня, а между ними была моя строка, и выйти из нее нельзя, покуда живо дело, и держалась она за землю, прибитую гвоздями к моему же столбу. Пока канцелярский собирал портфель, за воротами стала приемщицкая машина, и Демьян из нее не вышел.

Ярополк подал голос только когда те уехали, и голос был скучный и трезвый.

— Землю у нас отбирали и в мое время. Просто тогда для этого приезжали верхом и с людьми, а не с молотком.

Терпеливо Демьян дождался, пока за приставом закроют створку, дошел до крыльца и снял шапку, и по лицу его я понял, с чем он приехал. Захара вынесли из амбулатории днем, не дожидаясь фельдшера и не спросив Гаврилова вовсе, и увезли в тюремный лазарет, а держится все на доносе, поданном стряпчим Крыжом, покуда я стоял на броду: кузнецкое дело и подпись, взятая с Севастьяна за тесовым забором, под листом, какого никто из нас не видел.

— Он и не понял ничего, — Демьян мял шапку. — Спал он. Васька-то с ним, а Ваську не пустили, он до самого поворота бежал…

— Васька тут, со мной. Он утром был на дороге.

— Тогда некому и бежать было, — выговорил Демьян и надел шапку.

За его спиной, у ворот, разворачивалась чужая подвода, и возчик не окликнул никого, не слез с козел и пошел со двора по своему же следу. Лошадь я узнал, потому что видел ее у морозовских ворот. На нижней ступеньке крыльца, там, где эта подвода стояла, лежал сверток в тряпице.

В тряпице лежала материна серьга, чистая и целая, без записки и без единого слова. Шкатулка сгорела дотла и стояла в пепле с одной золой внутри, а письма и прошитую тетрадь Лидия увезла открыто и на сохран, Аглая ей их сама укладывала, а подложили в ту укладку один только план, и подложили в Гнезде. Серьга пришла не ее рукой. Чьей — не знал никто, и спросить было не у кого.

Зовут меня Феликс Гронский, и ордер на Чернышева выписали, не спросив у меня ни слова. Кузнецкое дело за мной с той самой ночи на Кузнецком, я его никому не отдавал, а бумага пришла из моего же управления, из соседней комнаты, и легла в папку с донесением, написанным его собственной рукой на подножке машины и заверенным понятым в талой воде. Выписана она по моему делу и мимо меня, и моей руки на ней нет нигде.

Так и вышло, что ордер лежал у меня в столе неисполненный, а я взял его в карман, вывел машину со двора управления и поехал в Стужино сам, без конвоя и без понятых, чего мне никто не разрешал.

Сверток я еще держал в руке, когда во дворе хлопнула дверца и по крыльцу, не постучав, поднялся Гронский. Прямо в