Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Гнездовская дорога ночью и объезд через Мокрый съезд. Полночь у ворот, четыре у отвала, а в четверг — «морозовским скажешь сам». Морозовы через раз и всегда в третьем лице, как поминают подрядчика: работу ему сдают, а совета у него не спрашивают. Фрол на переднем сиденье жжет мотор и не глушит. Тесовый забор работного заклада при Гнезде, будка у ворот, стол под лампой, и Севастьяна ведут к столу, и чужая рука держит его за кисть сверху, чтобы вывел, а что в листе, из-под руки не видно ни строки. И голос — вежливый, ровный, без имени и без лица, не грозящий и не торгующийся, и при нем люди отвечают стоя. «Аникей, готово?» И, дослушав, тот же голос кончил фразу так: «Хорошо. Не задерживаю».

Голос этот я узнал не умом, а так, как узнают запах в чужих сенях, — телом и раньше всякой мысли. Где он мне звучал раньше? Память на это не отозвалась ничем, будто спрашивали вовсе не ее.

Сзади, от берега, по льду бежали двое, Васька впереди, а Тишка отставал, оскальзываясь и не бросая багра.

Пришлось отнять ладони.

Отнял, потому что иначе рукав было не задрать, и под пальцами тут же поползло — так ползет намокший узел на бечеве, когда его отпустишь недовязанным. Три верхних пошли, и чувствовал я их так же ясно, как чувствуют расходящийся шов. А остальное осталось стоять, и стояло оно уже не моими руками.

— Не за что им цепляться, — Ярополк выговорил это негромко, с брезгливостью, с какой смотрят на пролитое. — Узлы держат то, что рвется наружу. А у него наружу чему рваться? Нечему. Ты не запер человека, ты его вычерпал, и печать твоя теперь стоит на пустом ведре.

Я попробовал пустить остаток назад — тем движением, каким пустил его на чужую ладонь в волковской зале, когда возвращать было куда. Вхолостую прошло движение, и повторил я его дважды, с тем же ничем на выходе. Нитка закрылась вместе с тем, из кого я тянул, и толкать было некуда: прошедшее горло наружу не идет уже ничем, а непрошедшее стояло во мне и остывало.

Гущин сел на льду сам, без чужой помощи и без стона. Дышал он ровно, моргал и даже отряхнул с плеча наледь. И смотрел он все время на свои руки — переворачивал их ладонями кверху, потом книзу, разглядывая пальцы близко, как разглядывают найденную на дороге вещь.

— Хозяин, — Васька встал и ближе не подошел. — Он чего?

— Вяжите его.

Тишка положил багор поперек наледи и вытер ладони о штаны, и вытирал он их дольше, чем надо.

— Я не буду, — выговорил он громко, чтобы слышали оба. — Ты его гляди, хозяин. Он на кого сейчас похож? Вязать надо человека, а это не человек уже.

— Веревку дай, — Васька выдернул конец у него из-под локтя, зашел сзади и стал вязать сам, обматывая запястья коряво и торопясь, и ни с кем не разговаривал.

Вдвоем они уложили пустого на волокушу, подоткнули под спину рогожу, и Гущин ни разу не дернулся, только смотрел на связанные руки с тем же ровным любопытством. А у меня под правым рукавом в ту же минуту пошло вверх, и пошло не щекотом, а тягой, как тянет затекшую жилу.

Рукав на правой я отвернул до локтя и видел все сам, в полном свете. Знак тронулся от предплечья, взял локоть, перевалил через него и сел на плече, и сел разом, будто кто-то повел по коже большим пальцем и не отнял. Третья зарубка стала рядом, на этой же руке, а мокла под полотном другая, левая, и злее всего было именно это. Ольга щупала мне правую в четверг, насчитала две и посулила, что пойдет выше по руке, только мерку она вела по старой зарубке на своем запястье, а выпитый досуха человек в ее счете не стоял. Много ли взяла эта, третья? Больше, чем первые две вместе, и взяла она это за один глоток.

В баню я его ввел в сумерках, когда от снега на дворе шел последний синий свет, а в окошке уже горела лампа. Уцелела она одна на все пепелище, и в ней теперь жили все, кто остался.

Пустого посадил на лавку под полком, лицом к столу, и он сел ровно и так остался.

— Аглая Никитична, бумагу и карандаш, — я стянул с плеча куртку и сел напротив. — Быстро, пока не ушло.

Поглядела она на связанного, спрашивать ничего не стала и пошла к столу за листом. Стол был занят, и, освобождая место, она сгребла к краю пачку материных писем — тех, что я в пятницу отдал ей из укладки. Бережно сгребала она их, обеими руками, и, сгребая, стала вполголоса напевать над ними, как поют над работой.

Пела она про белую птицу: села на воду и не пьет, и воды ей жалко не для себя.

Слова эти пела мать, пела их наверху, у окна, и я знал, что пела. А самих слов у меня в голове не лежало — ни одного, ни первого, ни последнего, и приходили они ко мне сейчас снаружи, чужим ртом, как приходит чужая новость. Где же они были до этой минуты? Нигде их не было, и достать их изнутри было неоткуда.

— Погоди, — я перехватил ее за локоть. — Не пой.

Аглая осеклась и положила стопку.

— Чья это рука? — я вытянул верхний лист и повернул к свету.

— Как чья? — она даже не наклонилась. — Барынина рука, Марьи Всеволодовны. Я ее двенадцать лет знала, я за ней списки переписывала. Тут и наклон ее, и «д» с петлей, она их вечно с петлей выводила…

Лист я поднес под самую лампу и прочел его весь, до конца, до подписи. Ровно шли буквы, петля на «д» была на месте, я разбирал каждое слово и понимал каждое, и было это письмо из Пятигорска, про воду, про доктора и про теплые вещи. А руки, что эти буквы вела, я не помнил. Не забыл — не помнил вовсе, как не помнят того, чего не видели.

— Она и теперь шалью пахнет, — Аглая тронула стопку. — Барыниной. Вон, от угла возьмите, тут сильнее.

Поднес угол к лицу и потянул носом.

Пахло бумагой и гарью, тем дымом с пепелища, — им тут пропахло все, включая рубаху на мне. Где же тут шаль? Не было ее ни в углу, ни в середине, и нигде