Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— Мы не задаром, — Тишка выговорил это первым, и голос у него не дрогнул. — Ты не думай, что мы тут из жалости. Считаться сейчас будем или как вынешь?

— Называйте!

— Десятую часть с того, что вынешь из-под плиты, на двоих. И долей мы считаем все: камень — доля, железо — доля, бумага — тоже доля, — он подумал и добавил, глядя мимо меня, на воду: — Бумага нынче дороже камня выходит, сам знаешь…

— Матвей?

— Как он, — крепильщик поднялся и обмахнул колени. — Только запиши, Ярослав Дмитрич, не на словах. Кто третьим под этим подпишется?

Ведомость от прошлой промывки лежала у Аглаи закладкой в книге, и писал я на обороте сам, левой рукой, разбитой и негнущейся, оттого буквы вышли как у первоклассника. Расписались оба под своими же словами, Тишка размашисто, Матвей с нажимом, а Аглая вписала себя третьей и поставила число.

— При мне писано и при мне подписано, — она захлопнула книгу и прижала ее локтем. — А теперь ставьте насос, дотемна недолго!

Тишка утащил насос ниже по склону и взял воду с двух концов, сообразив то, до чего мы с Прокопом не додумались за утро: гнать не от порога, а из старых ям за оградой. Матвей тем временем рубил крепь у лаза, вгоняя стойки в глину коротким верным ударом. Вода пошла вниз толчками, будто ее уговаривали.

Наконец из-под нее показалась верхняя доска, а за ней вторая, черная, в наростах и с коваными шляпками.

Лом я взял в левую и ударил в шов. Железо отскочило, как от мороженого дуба, и рвануло руку так, что в плече хрустнуло, а на доске осталась белая царапина. Ударил еще раз, положе, поддевая, — тот же отскок и та же зевота двухсотлетнего дерева, которому я со своим ломом смешон.

— Заколочено изнутри, — Матвей провел ладонью по шву, будто гладил лошадь. — Я такое видал на старом кожевенном, там мы стену разобрали, а дверь так и осталась стоять. Ты в притолоку смотрел?

Кольцо легло в карман вчера, а с ночи пожара до вечера я не разжимал кулака, и Ольга замотала его в холст прямо с кулаком. Теплым и сухим оно было в любую погоду, ровно как чужая ладонь. Вынул я его при всех, и Аглая на кольцо посмотрела, а больше никто ничего не понял. Мох на притолоке снимался пластами, как войлок, и под третьим открылось гнездо, выбранное в камне по ободку.

Село кольцо без нажима, будто его туда и клали каждый вечер.

И не случилось ничего. Доски стояли, как стояли, вода журчала в шланге, Тишка за спиной переступил с ноги на ногу.

Тогда я провел по шву разбитой левой ладонью, как провел тут в первый свой день, когда не знал еще ни имени своему ремеслу, ни цены. Шов потеплел под пальцами не сильно, как теплеет чашка через час после чая, — только теперь, с кольцом в притолоке, теплом дело не кончилось.

Доски отошли внутрь. Все разом, вместе с коваными гвоздями, без треска, как отходит створка на хорошей петле, и из щели потянуло сухим теплым воздухом — сухим, оттуда, где по колено стояла талая вода.

— Ярополк, — позвал я. Позвал дважды, вслух, не пряча.

Пусто было под затылком, как в шестой мой день здесь, когда я стоял на этом приступке и звал так же. Наверху он ворчал про обруч, а со спуска смолк начисто, и я это слышал. Дух молчал.

— Я туда первым не полезу, — Тишка отступил от лаза и убрал руки за спину, по-детски. — Ты меня в воду ставь, я водолив. А в дыру, откуда теплом дышит, я не полезу и за долю, или ты меня силой погонишь?

— Фонарь дай, — Прокоп уже сидел на краю, свесив в темноту хромую ногу. — Мне по веревке все одно легче, чем тут над вами стоять. Вязать ее к стойке или к бочке?

Вода внутри стояла по грудь и стояла ровно. Насос ее не убавлял вовсе, сколько Тишка ни гнал сверху, и плавало по ней то, что двести лет назад было деревом: не доски и не щепа, а бурая рыхлая каша, расходившаяся от груди кругами.

— Крепь держит! — крикнули сверху. — Долго вы там сидеть собираетесь?

— Стой у веревки и не отходи!

Прокоп шарил ногами по дну вдоль стены и вдруг встал.

— Тут в полу дыра, и не дыра, а гнездо, и не круглое… — он присел, окунувшись по горло, и вынырнул, отфыркиваясь. — Граненое оно, хозяин, вроде под гайку. Ключ твой при тебе?

Узнал я его раньше, чем нащупал. Граненый ключ из тварьего гнезда у Дровяных складов лежал в том же кармане, что и кольцо, и не остывал с марта ни разу — ни в мороз, ни под чужими руками, когда меня обыскали на пустыре и сунули его обратно в карман. Повел я им под водой на ощупь, и вошел он в гнездо без зазора, как входит в паз своя же вещь.

Дальше ключ повернулся сам, вместе с рукой, и рука пошла за ним, а не он за рукой.

Вода ушла в один вдох. Не стекла и не убыла, а ушла целиком, будто ее дернули вниз за подол, и мы с Прокопом остались стоять на мокром полу, оглушенные тишиной. Под ногами, там, где стояло глубже всего, открылась в камне жила.

Не приисковая. Ту я знаю на зуб: чужая, глухая, ее надо выбивать, как выбивают воду из промерзшей трубы. Эта отозвалась на кровь на моей ладони прежде, чем я до нее дотянулся, — качнулась навстречу, как собака на голос хозяина, и держала ровно.

— Аглая! — крикнул я вверх, и голос ушел в свод, не вернувшись. — Тут писаное, спуститься сможешь?

Спустили ее на веревке под руки, и книгу свою она не отдала даже на спуске, а зажала зубами кожаный угол. Низко в стене, куда я посветил, открылась ниша, и лежали в ней прошитая в кожу тетрадь, укладка с родовым железом и оплывший набок огарок. Сухо тянуло оттуда старой кожей, и пыль лежала войлоком, нетронутая.

Матвей слез следом и сразу потянулся к граненому гнезду за ключом.

— Железка и железка, — он повертел ее и положил, где взял. — Холодная, скользкая, я бы за такую и рубля не дал. Она у тебя откуда?

— Не бери в руки чужого, — Аглая сидела