Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— Поднял в углу материной комнаты, из-под пепла, и ношу с тех пор в кулаке, а больше носить не стану. Чье оно и почему его нет ни в шкатулке, ни в описи?

— Барыня его при людях не надевала, — тихо вставила Аглая. — Ни разу за все годы, а в шкатулку не клала, я бы знала.

Смолчала Лидия, и по лицу ее нельзя было прочесть, знает она или нет, а допытываться второй раз было без толку. А нагнулась и подняла из-под ступеньки головню Аглая, и подняла ее не как палку, а как берут вилы, — и перехватил я ее руку в воздухе, у самого локтя, и в разбитой ладони рвануло так, что потемнело, а держал, пока она не разжала пальцы и головня не упала, рассыпавшись искрами по снегу. Кольцо я убрал в карман, размотанный холст сунул в рукав, письма и тетрадь отдал Аглае, а план и записку сложил себе за пазуху.

— Селиван! Подавай сюда, повезешь.

Нехотя подошел мерин, и Селиван развернул подводу у самого пепелища. Лидию я усадил сам, и села она без слова, подобрав юбку, как садилась в Стужине сотню раз.

— Конец запишешь на стужинский двор, сегодняшним числом, в ту же книжку, и простой запишешь, а дальше все как раньше, ничего не меняем, — велел я подводчику.

— Оно и лучше. А платить-то кто будет?

— Двор и будет, — и я повернулся к Аглае. — Бумагу и карандаш, писать станешь ты, при мне, а она подпишет и повезет с ближайшей почтой, как возила двенадцать лет, тем же концом и к тому же часу.

Лист Аглая примостила на укладке и обмакнула карандаш в рот. Прямо, не сгорбившись, сидела Лидия в подводе и смотрела ей на руку.

Поверх спин, за подводой, видно было у забора кресло, и глядела Волкова не на Лидию и не на карандаш, а на меня одного, и глаз я не отвел.

— Пиши так, — сказал я. — «Бумаги в субботу не повезли и не повезут, потому как хозяин болен и лежит». Написала? Дальше: «Кобылы на дворе больше нет, и залога нет, и в субботу артель уходит вся, до последнего человека». Это пиши слово в слово, тут у нас с ними правда одна на двоих. А после напиши про понедельник и про нижнюю дорогу через Талицу, и что поедет он один, и что бумаги при нем…

Глава 20. Склеп

Молча мы с Прокопом стащили вниз шланг и бухту, молча сходили наверх за бочкой, и только у ограды, когда насос перевесил и потянул нас вбок, Прокоп велел мне перехватиться за нижние скобы. Склон разъезжался под сапогами талой кашей, и держались мы пятками, а не руками. Правая ладонь у меня была замотана в холст с четверга, Ольгину перевязку я не снимал, так что тяжесть шла на левую, размотанную вчера зубами и с тех пор мокнущую на ветру.

— Обруч слабый, боком не пускай, — легло под затылком буднично.

Говорить было не о чем, да и незачем. Насос мы сняли с приисковой насосной в темноте, вдвоем, и оба понимали, что наверх он отсюда не поднимется: что в этой глине завязнет, то в ней и остается. Прокоп оглянулся вверх, на пепелище, перечеркнутое кондратовой лентой поперек двора, и снова стал смотреть под ноги.

У забора над склоном стояло кресло. Выкатил его Васька еще затемно, и Волкова сидела в нем прямо, выставив вперед забранную в аппарат ногу и накрывшись по пояс чужим тулупом. Со дня пожара ее отсюда никто не увез, и спрашивать почему я бросил на второй день.

Следом спустилась Аглая Никитична, с домовой книгой под мышкой, и книги этой она не выпускала из рук с той самой ночи, даже когда носила ведро.

— Глубже вчерашнего, — Прокоп ткнул палкой у порога и вынул ее мокрой выше колена. — Тут не по щиколотку, хозяин, тут яма. Ты за ограду ходил смотреть, откуда она сюда приходит?

Вода у склепа стояла выше приступка и ходила по нему волной, как ходит в корыте, если корыто нести. За оградой, в старых глиняных ямах, той же воды было еще на три подклета, и видели это мы оба.

— Шланг короток, — сказал я. — Через бочку с переливом возьмешь?

— Возьму, куда денусь, только горючего в баке на полдня, если гнать без роздыху. А после чем гнать, хозяин?

Он сцедил в бочку остаток из бака движка, добавил канистру из-под навеса и вытер руки о снег.

— К доскам мы так и к ночи не подойдем, я тебе сразу говорю, чтоб ты после на меня не смотрел…

Соблазн стоял у меня под горлом с того часа, как я увидел эту воду: взять ее не насосом, а тягой через жилу, как в ночь пожара. Только под правым рукавом лежали на предплечье две зарубки из пяти, и чуял я их даже сквозь холст. Насос выходил дешевле.

Артель пришла поверху, порядком, как ходят к воротам за расчетом, и встала у ленты, не переступая ее, а вниз, к лазу, спустился один Афанасий.

— Ярослав Дмитрич, я тебя по дворам искать не стал, — он развернул сложенную вчетверо ведомость и держал ее на весу, чтоб видели те, кто наверху. — Читать при людях или тебе одному?

— При людях!

— За неделю артели выходит сто двенадцать тысяч. Да триста сорок висит непокрытым за прошлый месяц, и это без нынешней недели, я их не мешаю. Дальше читать?

— А непокрытое за месяц ты куда пишешь?

— Туда же, на двор, куда ж его писать, — карандаш у него был плотницкий, и вел он им медленно, вдавливая. — Насос твой и горючее я вписываю как забранное хозяином на свою надобность, потому как оно с промысла и в промысле его больше нет. Подписываться тебе не надо, я себе пишу…

— Пиши!

— И еще пишу так: кто с тобой остается, того я в свой счет больше не беру. Ни жалованья им, ни харчей. С ними ты считаешься сам, и они это знают, я им наверху сказал.

Наверху действительно молчали. Афанасий сложил ведомость, поднялся по склону, не подав мне руки, и повел людей мимо ленты, к гнездовской дороге. Ни один не оглянулся, и правы были все до последнего: третий месяц без денег держат не за совесть, а за надежду, а надежду я вчера сам и отменил письмом.

Остались двое. Крепильщик Матвей