Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

В переплет застучали снаружи, часто и не в шутку. Возчик стоял под окном без шапки, с телефоном в руке, и кричал сквозь раму, и разобрал я свое имя.

— Ярослав Дмитрич! Из Гнезда звонили, с амбулатории! Очнулся ваш, Захар-то!

Я был у двери раньше, чем он договорил.

— Руку берут! Выше кисти, нынче же, а фельдшер требует хозяина, потому как расписаться некому! И ехать сей момент, иначе я тут до утра ночую, у меня мерин по темноте не идет!

Шуба висела в сенях мокрая, ледяная в рукавах, и напяливал я её на замотанные ладони, как чужую. Васька уже гремел на дворе бортом. У порога Ольга заступила мне дорогу — не удержала за плечо, а просто встала так, что мимо не пройти. И заворотила рукав телогрейки на левой руке, до локтя, показав то, что было у неё выше запястья. Была там старая зарубка, потемневшая от времени, с оплывшим краем.

— Одна, — сказала она и опустила рукав. — И живу с ней, сам видишь.

Больше к этому она не прибавила ничего: ни откуда, ни чья, ни когда, — повернулась и пошла к тазу, будто там еще оставалась вода.

Дорога назад шла под уклон, телегу несло, а несло всё-таки медленнее, чем мне было нужно. Стоял я в ней, держась за плечо возчика, и прикидывал по темноте, чем стану держать Гаврилова, если он уже взялся за пилу. Ладони под холстом жгло, и жгло изнутри, как она и обещала. В разжатом наконец кулаке ровно грело материно кольцо, а впереди, за отвалом, желтело окно, где меня ждали расписаться за чужую руку.

Глава 19. Крот

Васька осадил у самой насосной, и через борт я перевалился раньше, чем телега стала, потому что в конторке горел свет, а жечь его там было некому. Стол в немытом окне стоял накрытый, и лежало на нем два прибора, один против другого, как кладут в доме, где ждут гостя к часу. Сбоку, на мои ведомости, передвинули лампу и подкрутили ее ровно, без копоти.

— Распрягать? — крикнул Васька с козел.

— Погоди пока.

Дверь открыли изнутри раньше, чем я взялся за скобу, и в сени потянуло теплом от печки, не топленной при мне ни разу. На пороге стояла Лидия, в дорожном, с платком, спущенным на плечи, и разутая по-домашнему, а сапоги ее были составлены у косяка носками к двери — так ставят, когда собираются уехать засветло, да засиживаются.

— Замерз-то как, — протянула она, посторонившись, — ну куда ты в шубе к столу, скидывай…

— Успею.

На углу стола, отдельно от посуды, лежала сложенная материна шаль, и подвернута она была так, чтобы виден был росчерк по кромке. Аглая второй день числила эту шаль в сгоревших и не могла взять в толк, как она сгорела в закрытой укладке, вынесенной из огня целой.

— Из дому взяла, — обронила Лидия, поймав мой взгляд, — еще до огня взяла, на сохран. Чуяла я, что ли?

Ярополк отозвался сразу, коротко, без своей растяжки, будто стоял тут же и ждал, пока я войду: «На руки ее смотри, не в лицо. Лицо она тебе уже сделала».

Шубу я не снял и садиться не стал.

— Севастьяна вторые сутки нет, — сказал я. — Задняя калитка с той ночи откинута и стоит откинутая. От нее по целику след к речке, а по следу не прошел никто, кроме меня, да и я не дошел, потому что поехал в Гнездо расписываться за чужую руку.

— Захар-то как?

— Без руки Захар. Взяли выше кисти, а фельдшер говорит — коли жар пойдет, повезут в город смотреть, и это уж не нынче…

Она стояла и слушала, и по лицу ее ничего не шло, кроме обыкновенной домашней жалости, а жалость эту она привезла вместе с курицей.

— Васька! — крикнул я через плечо. — Фонарь у Прокопа возьми, тот, с ручкой. От задней калитки по следу пойдешь, и куда он ведет, туда и иди, до конца. Света не жди.

— Ночь же, хозяин, — донеслось от телеги. — А ежели он до Гнезда уйдет?

— До Гнезда так до Гнезда! Дойдешь — не суйся, посмотри и назад.

Лидия за спиной переставила солонку с края на край и села первой, как в этой конторке садилась она одна, потому что я тут за столом еще не сидел ни разу.

— Стынет. Ешь, Ярослав, тебе завтра людей держать.

Кое-как ел я правой, потому что холст на ладони не давал пальцам согнуться, и смотрел не в лицо ей, а на руки. Руки у нее были чистые, и ломала она хлеб ровно, отдавая мне тот кусок, что помягче, — так она ломала его двенадцать лет, приезжая в Стужино без зова и без счета, и все двенадцать лет никому во дворе не приходило в голову спросить, отчего она приезжает всегда в те самые дни, что после пересказывают на промысле поминутно.

Дожевав, я отодвинул миску и придавил ладонью ведомости.

— Бумаги, что из огня взяли, я в субботу повезу в присутствие. С утра и нижней дорогой, через Талицу.

— Через Талицу теперь мокро, — головы она не подняла, — там низом все поплыло, я нынче еле проехала.

— Значит, поплыло.

Сени стукнули, и в конторку сунулся Прокоп, белый по плечам, с фонарем в опущенной руке. Сильнее хромал он в тепле, чем на морозе, и от порога дальше не пошел.

— Хозяин, Васька фонарь взял, а куда его понесло, не сказывает?

— Куда надо, туда и понесло. Ты слушай про субботу. Подводу подашь не с утра и не нижней, а до свету, затемно, и пойдем через Мокрый съезд.

Снизу вверх поднял на меня Прокоп фонарь и подержал так, будто ослышался.

— Через Мокрый? Там намело выше оглобли, там и порожняком-то…

— Через Мокрый съезд, — повторил я громче, чем нужно было в этой каморке. — До свету. Слышал?

— Слышал, — буркнул он и вышел.

Лидия доела и стала собираться раньше, чем я долил себе кипятку. Платок она подняла на голову, завязала под подбородком и не помянула ни завтрашнего дня, ни Аглаи, ни того, чем я в субботу стану платить бригаде, — а расспрашивала она об этом каждый приезд, и в прошлый раз дважды.

— Мне до Гнезда еще ехать, — бросила она от двери. — Курицу доешь, не оставляй, а шаль убери куда посуше, она сыреет…

Подводу