Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

целое, только по краю тронутое коричневым, а под ним её шкатулка, раскрытая жаром, с уцелевшей оковкой, и в ней ничего, кроме золы. Я вынул платье, встряхнул, посмотрел, и оно мне ничего не сказало. Мне пятый год шел, когда её не стало, и платья этого я не помню совсем.

А кольцо я нашел рукой, когда шарил в углу, где стоял её столик. Черное от копоти, гладкое, без камня, оно оказалось теплым, едва я его поднял, не горячим, как всё вокруг, а именно теплым, и остывать не собиралось, хотя железная ножка от кровати рядом с ним уже брала холодом. В шкатулке такого не было, и в расходной книге, где Аглая писала всё, вплоть до гвоздей, такого не было тоже.

Показывать я его никому не стал, а просто зажал в кулаке. Тепло от него шло ровное, сухое, изнутри, а не от пожара. Всё, что нагрелось за ночь на этом дворе, к утру уже отдавало холодом, а кольцо грело, и до самого вечера я его из руки так и не выпустил.

Стоял я и смотрел, как Кондратовы люди на выгоне ставят треногу и тянут свою ленту. Она хлопала на ветру и загибалась через двор, наглухо отрезая меня от того места, где мне к субботе полагалось намыть и заплатить.

Считали они складно: бумаги из укладки украдены до огня, Захар в лазарете, дом сгорел, а земля отсечена. По их счету выходило, что оставили они меня на пепелище с пустыми руками. И копать мне теперь негде, и платить нечем.

Только они не знали того, что я ночью нащупал у колодца. За ленту и впрямь нельзя было зайти. Но чтобы вытянуть свое из-под чужой земли, лопата мне больше не требовалась — теперь я умел брать жилу за горло голыми руками, и рукам этим было плевать на их заборы.

Глава 18. Цена

Ворота я толкнул плечом, потому что створку за ночь повело от жара и снизу прихватило наледью, и не успел выйти на дорогу, как сзади по мокрому насту зачавкали сапоги.

— Ярослав Дмитрич, стойте! — Васька догнал меня уже за столбом и сунул мне в руки узел, замотанный в клетчатую базарную сумку. — Матушка велела в руки отдать, а сказать самому, при вас…

— На ходу говори, — стоять посреди этого двора было тяжелее, чем идти по нему, и я пошел.

— Ремезова, Ольга Ремезова, — он оглянулся на людскую, будто мать могла услышать его через весь выгон. — За околицей Гнезда, у старой промывки, последний двор, а дальше одни ямы да вода.

Имя это я услышал впервые, зато про знахарку он мне уже говорил — у конюшни, еще до Совета, одним материным словом, вас бы, мол, к знахарке, — без имени и без двора, и отмахнулся я так, что парень с тех пор не подходил.

— Чего ж ты двор не назвал сразу?

— Матушка не велела, пока сами не спросите, — Васька полез в карман за телефоном, будто там лежал ответ, и сунул его обратно. — Да и звонить туда некуда, аппарата у неё нет. К ней ездят.

Телегу он выпросил у соседей, пока я лазил по головешкам, и выпросил без денег, потому что денег в то утро не было ни у кого. Возчик сидел боком, свесив ноги наружу, и курил в кулак, а мерин под ним был старый, мокрый до брюха и весь в серой каше с отвалов. Васька перекинул сумку через борт и полез третьим, меня не спрашивая.

— Тебя не звали.

— Чужого она на двор не пустит, а меня пустит, — он устроился на соломе, как дома. — Я с матушкой к ней ездил, когда у Прокопа нога открылась.

Дорога на Гнездо — не дорога, а промоина между отвалов: снег лежал по низам грязными языками, но вода шла поверху всюду, и колесо то и дело садилось в неё по ступицу. Со дня, как схоронили Спиридона, не стаяло и вполовину, а по мне так прошла с тех пор целая зима и еще зима сверху. Кобыла моя стояла в залоге, «газель» ночью увезла Захара в амбулаторию и назад не вернулась, и ехал я потому на чужой телеге и за чужой счет.

— Гаврилов утром что передал?

— С Демьяном передал. Живой, мол, а больше ничего…

— Ну хоть живой.

Поселок этот стоит на старой промывке, по ней и назван: гнездом тут зовут не птичье, а место, где порода легла кучно. Такое здесь когда-то нашли и выбрали до дна, а промысел, что нынче ходит под тем же именем, к поселку никаким боком не относится. Путают их постоянно, промывку бросили давно, ямы затянуло ивняком, и последний двор у бровки был тот, куда мы ехали.

Стоял двор в воде по самые мостки, кинутые от калитки до крыльца, и под ними чернело и не уходило. Собака гремела цепью у сарая и лаяла хрипло, без злобы, будто по обязанности. Хозяйка вышла раньше, чем я слез с телеги, — немолодая, в мужской телогрейке и резиновых сапогах, — и пошла ко мне по доскам, вытирая ладони о подол.

Здороваться она не стала и не спросила ни имени, ни рода, ни зачем приехал. Взяла меня за запястье, как берут ведро за дужку, отвернула рукав шубы вместе со свитером и перехватила предплечье обеими руками, сильно, снизу большим пальцем. Ладони у неё были горячие и сухие, и держала она так, как держат чужую вещь, прежде чем её оценить.

Медленно палец её пошел от кисти вверх по самому краю знака, стал, двинулся дальше и стал опять.

— Дважды, — обронила она в сторону, будто считала мешки на весах. — И недавно, и не по мерке.

— Что дважды?

Руку она бросила и вытерла свою о телогрейку, как вытирают после мокрой рыбы.

— Ступай, откуда приехал.

— Я на час всего, и не лечиться, — бросил я ей в спину.

— Тем более ступай, — она уже шла к крыльцу, и доски под ней качались. — Безродных не лечу и на слово не беру, а свезли тебя — пускай свезут обратно.

Васька соскочил с телеги прямо в воду, по щиколотку, и, шлепая, побежал за ней с сумкой на вытянутых руках.

— Тетка Ольга! Это от матушки, от Аглаи Никитичны, она в руки велела!

Хозяйка остановилась на нижней ступени, посмотрела на сумку, потом на мальчишку и уж потом на меня.

— Развяжи.

Он развязал на перилах: полотенце, узелок с сушеным, чистые тряпицы, стопка холста, а