Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— Кишка в людской, хозяин, — прохрипел Прокоп. — Я за ней сбегаю?

— Стой где стоишь.

Из Гнезда не пришел никто, хотя свет за речкой горел во всех окнах и на мосту стояли люди, и было их там немало, и смотрели они, как мы носим воду вдвоем в одном ведре. Никто с моста не сошел, и понятно почему: у них там промысел, зарплата и вахта, а хозяин у этой зарплаты не я.

Аглая книгу из рук не выпустила ни разу за всю ночь. Я пробовал её у неё взять, чтобы отнести подальше от жара, и она перехватила тетрадь другой рукой и отступила на шаг, и посмотрела на меня так, как смотрят на чужого у калитки.

— Не дам. Приказ был?

— Аглая, я и есть хозяин.

— Тем более, — она даже губы поджала. — Тут под записью Захар и два креста, и покуда они живы, тетрадь у меня в руках, а не в кармане, и не у тебя, и не в машине. Машину жгут первой.

Захар пришел через двор бегом, и я его окликнул, и он не остановился. Старик прошел мимо меня, мимо колодца, мимо Прокопа, стянул с себя ватник, окунул в бочку у забора, накинул на голову и пошел в сени, а сени к тому времени стояли уже сплошным столбом, и в них не было вещи, ради которой стоило бы туда идти.

— Захар! — заорал я ему в спину. — Там нет ничего!

Сзади мне видна была только его тень в дверном проеме, и она наклонилась к полу, туда, где у него под лавкой стояла собственная его укладка, окованная железом, и он взялся за неё обеими руками и потащил волоком, и вытащил за порог, и вот тогда над ним и сошла балка.

Упала балка не сразу и не отвесно, а съехала с прогоревшего гнезда, как съезжает нога, и легла поперек дверного проема вместе с куском кровли. Захара накрыло от плеч до колен, и я услышал, как он крикнул, а потом крик оборвался и больше не начинался.

Дальше я помню кусками: Прокоп бил обухом по горящей балке, я разгребал руками угли, и рукава на мне занялись, и Васька сбил их снегом. Вытянули мы старика за подмышки, за укладку, за что попало, вытащили на снег, и тут я увидел его правую руку, на которую смотреть было нельзя, и я смотрел.

— Ярополк, — позвал я вслух, наклонившись, — Ярополк, ну!

Дух не отозвался, и молчал он уже со вчерашнего, с волковской залы, где смолчал в самую минуту, когда я тянул через горло. И теперь я звал его над Захаром, над человеком, которого он знает дольше, чем я живу, а в голове у меня было ровно и пусто, как в комнате с вынесенной мебелью.

— Мороз, — Захар был в себе, и это оказалось хуже. — Хозяин, снегу на неё…

— Молчи.

— Корешки там, — он ворочал головой, отыскивая укладку, — почтовые корешки в книжке, я их сам подшивал, моей рукой писано и моим именем. Вынесли её?

— Захар, кто платил-то? — я сам не знал, зачем спросил это тогда, над ним, с его рукой в снегу. — Двенадцать лет вам четверым, кто?

— Присылали, — и он закрыл глаза. — Васька, машину подавай задом, я сам сяду.

Сам он, конечно, не сел, да и машины во дворе не было: за ней я отправил Прокопа с Васькой сразу, как они сбили с меня огонь, а старик лежал у колодца на тулупе, и Аглая держала ему голову. «Газель» они выдавили из вала домкратом и пригнали задом, мы уложили его на разложенное сиденье, укладку сунули в ноги, и Аглая накрыла тулупами.

— В Гнездо, в амбулаторию, там фельдшер, Гаврилов. Скажешь, я приеду и заплачу.

Чем я собирался платить, я не знал, и мне это тогда не мешало нисколько.

Огонь к тому времени взял остаток кровли и пошел гулять по чердаку, и стало светло, как днем, и по всему двору лежали наши длинные тени. Потом я отошел от машины к колодцу, сел на колени в мерзлую грязь и положил ладони на землю, и это было то самое, что я делал в волковской зале и у нижней колоды.

Горло я нашел сразу. Искать не пришлось вовсе, потому что я просто опустил руки, и оно оказалось там же, где всегда, за версты отсюда, под приисковыми колодами, живое и теплое, и когда я взял, оно отдалось мне так охотно, что у меня свело челюсти. Сила пошла вверх широко и ровно, как вода идет в открытый лоток, и наполнила меня до горла, и выше горла, и я почувствовал, как под ладонями сходит наледь и мерзлая земля становится мягкой и мокрой, и от рук у меня по грязи разошлось темное пятно в аршин.

Над двором не поднялось ни капли.

Тогда я потянул еще, и меня налило так, что ломило зубы и в ушах встал ровный звон, и всё это осталось во мне, целиком, вся ночная вода прииска, и в ладони отдавало только глухим дальним толчком, где-то там, у колод, что-то повело и стронуло. Крыша над угловой просела внутрь, и оттуда вынесло сноп искр выше берез.

Вот там, у колодца, на коленях, я и узнал про свое ремесло три вещи, которых до этой ночи не знал ни от отца, ни от деда, ни от духа. Горло отдает все, что в нем есть, целиком и сразу, стоит только попросить, и ему всё равно, за версту ты просишь или в аршине от колоды. Дальше меня сила не идет вовсе: в меня входит, а из меня не выходит ни каплей, ни искрой, и обратить её в воду, в снег, в какое ни есть вещество я не умею. И платит за мою тягу мой же прииск, породой и колодами, потому что тянуть, это не взаймы брать, а выбивать.

— Ярослав, — позвала Анастасия от забора, — ты что делаешь?

Что я делал, объяснить я не мог, и не могу до сих пор без стыда: я стоял на коленях у горящего дома, набитый под завязку чужой ночной водой, и не мог обратить её ни в одно ведро. Я тянул еще и еще, пока не сорвалось дыхание, пока перед глазами не пошли черные хлопья вперемешку с настоящими, и в какую-то минуту я перестал держать голову и сел боком в грязь, и меня держали за плечо.

Держал меня