Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

В нише пахло сквозняком и мокрым камнем, портьера отсекла свет, и лицо у князя оказалось не сердитое, а скучающее, будто мы с ним торговались уже трижды и оба знали, чем кончится.

— Долю пополам, — обронил он, глядя в тёмное стекло. — И не морщься.

— За что пополам?

— За то, Чернышев, что в свете уже говорят, под чьим надзором ты нынче ходишь, а слово рода за поднадзорного стоит дороже слова за простого голодранца, и разницу платит тот, кто даёт слово, — он повернулся ко мне и посмотрел прямо, чуть сверху. — Или ты воображал, будто с прииска новость идёт медленнее, чем из присутствия?

— Я воображал, что цену назначают за работу, а не за слухи.

— Слух и есть работа, любезный, чужая и уже сделанная, — усмехнулся он и покачал головой, как качают ею, глядя на плохую лошадь. — Мне за тебя в Совете вставать, а после с людьми Морозовых у себя же в конторе разговаривать, и разговаривать не раз. Дёшево ли это, по-твоему?

— Съём с прииска идёт на полной воде, и половина этого съёма больше, чем ваша контора берёт с межи за год.

— Очерёдность нарядов в гильдии двигают не старшинством и не жребием, а тем, что у нас в конторе зовут смазкой, и смазку эту носят ко мне, — разглядывал он собственное отражение в тёмном стекле, — так что подумай на досуге, отчего твои колоды стоят в очереди третьими и стояли бы четвёртыми, вздумай я поморщиться.

— Ты мне ещё считать начни, — обронил он без злости. — Половина съёма, помесячно. И ещё одно.

— Какое?

Портьера за его плечом качнулась от сквозняка, князь помолчал ровно столько, сколько молчат перед тем, как назвать цену, поглядел мимо меня в залу, на камин, и не назвал ничего.

— Приедешь — скажу, — бросил он, отводя ткань рукой. — Слово моё за тебя будет.

Руки он не подал и вышел к гостям первым, а я постоял в нише, укладывая в голове, что торг мы кончили, а второе его условие висит непроизнесённым, и с этим непроизнесённым я отсюда и уйду. Обратно идти пришлось мимо тех же самых людей, что разбирали меня по косточкам на прошлом приёме. Замолкали они, когда я проходил, но не отворачивались, а это, в общем, была совсем другая порода молчания.

У лестницы кресло стояло поперёк дороги, и объехать его было негде.

— Стойте, Чернышев, — проговорила Анастасия так, чтобы слышали у ближних столов. — Вы ведь не спросили, отчего в этом доме двенадцать лет не выговаривают вашу фамилию?

— Не спросил, — согласился я.

— И не спросите, я знаю, вы всё привыкли доставать сами, — повела она здоровой рукой, отсылая женщину с водой. — Ваша мать приходила сюда просить.

— Сюда?

— В эту самую дверь, зимой, пешком от тракта, в последнюю свою неделю, — говорила она ровно, полулёжа, приподнявшись на локтях, и рука у неё на подлокотнике не дрожала. — Её не приняли и велели не открывать, а она стояла у ворот дотемна, и в доме были гости, вот как нынче, и музыка была.

Стихли шаги у камина, кто-то поставил бокал на мрамор слишком громко, а князь Игнат за моей спиной продолжал разговаривать с гостем, и голос у него не сбился ни на слово.

— Ворота ей открыла девчонка, — договорила княжна и вот теперь подняла глаза. — А дворовым не велено, хозяйской же дочери никто и не думал запрещать, потому что хозяйской дочери такое в голову не приходит. Я её впустила в людскую и напоила чаем, её оттуда вывели при мне, а меня выпороли при дворне, чтобы прочие видели, и ключница считала вслух.

— И фамилию с тех пор в доме не говорят.

— Не говорят, — подтвердила она и усмехнулась одной стороной рта, и усмешка вышла злая. — А я двенадцать лет не поворачивалась ни на чью, в конторе же на вашу повернулась через весь зал, потому что мне её при мне и назвали. Так что не воображайте, будто я вам благодарна или будто мне вас жаль: я тут за своё. Понятно излагаю?

Отвечать на это было решительно нечем, и я не ответил ничего, а она сама тронула колесо здоровой рукой и отъехала к камину, освобождая мне дорогу. Сзади пошёл тот ровный гул, какой поднимается, когда два десятка человек одновременно делают вид, что не слушали.

Держался гул недолго и оборвался сам собою, потому что от дверей потянуло холодом с улицы и по паркету прошёл тот особенный шорох, с каким целая зала разом поворачивает головы в одну сторону. Юлиана среди гостей уже не было, я успел увидеть только его спину в проёме да лакея, бежавшего за ним боком и придерживавшего поднос. Во дворе хлопнули дверцы, раз и другой, по гравию прошли трое, тяжело и не спеша, и свет из высоких окон лёг им на плечи теми же жёлтыми полосами, какими ложился у крыльца на меня.

В залу он вошёл с двумя за плечом, и Юлиан объявил его громко, с удовольствием, как объявляют долгожданного гостя. Морозова знал я до сих пор только издали да по бумагам, а вблизи он оказался моложе, чем я думал, и одет был дороже всех в этой зале.

— Чернышев, — позвал он от дверей, не подходя. — Кривого помнишь?

Разом повернулись гости у камина, и мне пришлось выйти на середину, потому что отвечать из-за чужих спин было нельзя.

— Наёмник нашего дома, — продолжал Ратмир, идя ко мне ровным шагом. — Ночью, у Дровяных складов, лаз со стороны отвалов. Оставили его там живым, а нашли иначе. Я приехал спросить с тебя за него при людях, чтобы после не говорили, будто Морозовы спрашивают втихую.

— И спрашиваю я не как чужой, — прибавил он, не повышая голоса, но так, что слышно стало до самой лестницы. — На том отборе тебя выкликали по списку, а в список тебя вписал я, сам, своей рукой, безродного и поперёк старшины. Так чей это покойник выходит, твой или мой?

— Спрашивай, — отозвался я.

— И пусть зала знает, с кем стоит рядом, — остановился он в трёх шагах и заговорил громче, разворачиваясь вполоборота к гостям. — Чернышев ходит под казённой подпиской. Всякое применение дара обязан доносить письменно следователю, и здесь об этом, надо думать, никто…

— Хожу под подпиской! — перебил я в полный голос, раньше, чем он кончил фразу. — С понедельника. Ведёт меня следователь Гронский, а вы, князь, сказали это зале вторым, потому что первым сказал я.

Не сбился