Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Прокоп, и держал молча, и он же оттащил меня от стены, когда с неё пошел нижний венец, а я в это время не то чтобы не мог встать, а не видел, зачем вставать, и это со мной было впервые в жизни.

Огонь опал сам, к рассвету, доев все, что могло гореть. Никто его не потушил, и тушить в конце было нечем и незачем, и последним, что упало, была печная труба в людской: она стояла еще долго совсем одна, черная и целая, а потом сложилась внутрь себя, будто её потянули за ногу. Севастьяна так и не нашли, а задняя калитка стояла откинутая, и по целику за ней уходили к речке следы.

Рассвет пришел серый и с ветром, и на выгоне, там, где у нас летом пасли, стоял синий вагончик на колесах. Кузов у него был свежий, трактор еще дымил выхлопом, и от вагончика к нашей меже шли люди, и кто-то нес кувалду, а остальные несли колышки в охапке, как дрова. Кондрат шел сзади, в оранжевой куртке поверх полушубка, и в руках у него не было ни бумаги, ни планшета, и объяснять он ничего не стал.

Колышки они били по прежней спорной полосе, ровно, через шаг, и первый вбили на сажень в мою сторону от межевого столба, и я эту сажень увидел раньше, чем сообразил, что она значит. Харитон объяснял это в трактире простыми словами: покуда землемер не прошел, на спорной земле не работает ни один из двоих.

Ленту они размотали через двор, красно-белую, на кольях, поверх пепла, мимо черной печки, и конец её привязали к обгорелой яблоне, а другой к столбу ворот. Легла лента аккурат по тому месту, где у нас было крыльцо, и на ветру она хлопала, и хлопала всё утро.

— Кондрат, — окликнул я, — ты на пожар шел или на съемку?

Долго он смотрел, на меня, на печную трубу, на кресло с Анастасией у забора, потом снял рукавицу и потер лицо, и это был единственный человеческий жест за всё утро.

— Я шел, куда сказали. Тебе от меня чего сейчас, хозяин? — и надел рукавицу обратно.

С прииска пришел откатчик, тот, что помоложе, и пришел пешком, потому что машину я угнал ночью, и была на нем телогрейка, и он трясся. Тут же у ленты он и стал, под неё не полез, а говорил через неё.

— Хозяин, у нас там… ночью нижнюю колоду выбило.

— Как выбило?

— Как? — он развел руками. — Всю. Напором. И лотки снесло вниз, к отвалу. Вода дурная пошла, никто не понял ничего, все от воды бежали. Промывка стоит. Нам её к субботе поднимать или как?

Афанасий пришел следом и застал конец этого разговора, и по лицу его я увидел, что он всё уже сосчитал по дороге. Бригадир перешагнул ленту, не заметив её, встал рядом со мной и посмотрел на то место, где стоял дом.

— Двое ночью ушли, — доложил он. — Собрались и ушли, я не держал. Остальные смену домоют, я им сказал, домоют, а дальше как хозяин скажет. Колоду поднимать чем будем?

— А дальше суббота.

— Дальше суббота, — повторил он за мной.

Демьяна привез на мотоцикле кто-то из гнездовских, и через двор он шел медленно, и держал в руке свою книжку приемщика.

— Я от фельдшера, — выдавил он. — Гаврилов, Тарас. Он велел передать.

— Говори.

— Руку берут выше запястья, — Демьян смотрел мне в грудь. — Сегодня и берут, в городе, он уже вызвал. Говорит, ниже нельзя, там ничего не осталось. Ты к нему поедешь?

Стоял я после этого долго, а потом попросил у Аглаи карандаш и лист из домовой книги, и она листа не дала, а принесла из-под навеса свою тетрадку в клеточку и вырвала оттуда двойной. Сел я на обгорелую ступеньку крыльца, положил лист на колено и стал писать то, что обязан был написать по подписке.

Писал я так, как учили: число, место, имя, с какого часа до какого применял дар и в чем применение состояло. Написать «тянул силу через горло жилы и не смог обратить её ни во что» рука не поднялась, и я написал: «применял родовой дар на воду, безрезультатно», и подумал, что казенному человеку этого хватит, а если не хватит, то пусть приезжает и смотрит на трубу.

— Афанасий, подойди. И ты, Демьян. Свидетелями подпишетесь.

— Хозяин, я в этом не понимаю, — Афанасий взял лист за уголок, как горячий. — Мне тут что писать?

— Тут понимать нечего: ты видел, как я стоял на коленях у колодца?

— Видел, я уже подходил тогда.

— Значит, ставь фамилию и число, и всё.

Подписались оба, Афанасий крупно и с нажимом, Демьян мелко, в самом углу, и я сложил лист и отдал его Демьяну.

— На почту. Заказным, с уведомлением, на имя следователя Гронского.

— А деньги на отправку? — и тут же покраснел, потому что понял, что спросил.

— Из субботнего расчета вычтешь.

Аглая с Прокопом разбирали к тому времени укладку, вытащенную Захаром, прямо на снегу, на разостланном тулупе, потому что складывать её было некуда. Замок и петли уцелели, огонь снаружи только облизал железо и покоробил кожу на крышке, а внутри все лежало сухое. Расходная книга нашлась сразу, и корешки почтовых переводов лежали подшитые, пачка в палец толщиной, и все с одним и тем же почерком отправителя, и почерк был Захаров. Значит, спрашивать больше не у кого и незачем: все эти годы четверым платил старик, из своего, своей рукой, и на почту ходил сам, и мне не сказал об этом ни разу.

— Хозяин, — позвала Аглая, — а писем нет.

— Каких писем?

— Материных, из шкатулки. — Она перебрала укладку до дна, вынула чью-то запасную рубаху и старую бритву. — И тетради нет, прошитой, в клеенке, и шали материной нет, с росчерком по углу. Все они тут были, я сама видела в среду. Куда они делись за ночь?

Сгореть они не могли: укладку вынесли закрытой, я сам её волок, и внутри всё сухое, вплоть до газеты на дне. Аглая всё это время смотрела мне в руки и молчала.

На месте материной комнаты пепел лежал ровно, и в нем торчали пружины и чугунная ножка от кровати. Сундук стоял в углу, обгорелый до железа, и крышка на нем выгнулась и лопнула.

— Поддевать, хозяин? — Васька уже примерялся ломиком.

Крышка отошла с одного нажима, и верхний слой в сундуке выгорел в труху, а ниже трухи лежало сложенное платье, ситцевое, в мелкий горох,