Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

— Почему мой отец не говорит вслух?

— Потому что слова — шелуха, — с презрением к словам откликнулся Танат. — Верны лишь дела. И взгляды.

И коснулся меча. Макария постояла, подумала: попросить потрогать клинок? Мать запретила, жалко. Тихонько повернулась, скользнула назад в серые коридоры.

Чтобы помнить, кто ты, нужно знать, кто ты. «Ты вообще кто?» — спросила себя Макария, глядя в серебристое зеркало. Посмотрела на рыжие волосы, потрогала пухлые губки, вздернутый нос… Ага, дочь Персефоны Прекрасной, богини весны, любимицы своей матери Деметры…

Потом присмотрелась к черным глазам, норовившим углядеть главное. Губы сами собой шепнули: дочь невидимки. Властителя Подземного Мира, признающего лишь дела и взгляды.

Я — целое от двух половин, как соединить это?

* * *

В тот год она впервые явилась на поверхность иной.

В зеленом коротком хитоне летала в танце с нимфами. Смеялась, брызгалась в них водой, остро ощущая разлитую в воздухе под пальцами жизнь. Выслушивала радостную Деметру — и улыбалась таинственно и уклончиво, улыбкой, принесенной оттуда, снизу.

— Милая, — охнула Деметра, вдохнув аромат ее нового цветка. — Какое чудо! Надышаться не могу, — и всё пыталась подобрать слова, потом открыла глаза и ойкнула, узрев цветок: черный, сморщенный и весь утыканный иглами, как бы говорящий: а ну, подойди!

— Что э-т-то…

— Это цветку сделали больно, — пояснила Макария, поворачивая его так и этак. — Когда он еще был семечком. Теперь он никому не верит. И не может быть красивым. Может только дарить аромат. Его теперь нельзя взять напрямую, смотри, — стиснула ладошку, и Деметра вскрикнула, когда шипы впились в ладонь внучки. — Можно только — вот так, тихонько…

Тонкими пальцами слегка коснулась скорченных, словно обожженных лепестков — и аромат стал сильнее и чище.

— Где росли дочери Зевса? — спросила Макария у цветка. Цветок и Деметра молчали, тогда она ответила сама себе. — На Олимпе и на зелёных лугах Эллады. Где росли дети Посейдона? В глубинах подводья. Где росла Макария, дочка Аида?

И подняла кудрявую голову, задумчиво оглядывая цветник Деметры Плодоносной — бескрайний, наполненный диковинными растениями, деревьям, невиданными в мире смертных цветущими кустарниками.

Сама Плодоносная стояла с опущенными руками.

Молча смотрела в глаза своей вдруг повзрослевшей внучки.

Почему она раньше не замечала, какие они черные?

Но Макария уже тихонько засмеялась, обняла бабушку, увлекла ее к нимфам — водить танцы по весенним лугам. Дочери весны ведь положено танцевать и петь?

Дочери невидимки положено скрывать истину за медными ресницами. Переливчатым пением, пышными венками из мертвых цветов.

Подземные, наверное, все такие, — молчит Макария. Все не на виду. Представь себе, что там, в глубине, — и станет ясно. Хочешь, я скажу тебе, бабушка, откуда взялась серая стена в глазах моего подземного отца? Выросла по кирпичику из великой любви — Зевс и Посейдон о такой вряд ли слышали, у них же детей — как ресниц у Аргоса… Из любви и из боли — потому что единственной дочери однажды придет пора определиться. Жизнь или смерть. Поверхность или подземный мир. Стена укрепилась нежеланием сделать выбор дочери мучительным и острым — сотворить разрыв между матерью и отцом. Знаешь, бабушка, мой отец — воин. Как воину поладить с маленькой дочкой, которую на самом деле очень любишь? Просто быть рядом, тенью: в шлеме, между судами, в саду ее матери. Мелькать между деревьев, глядя на нее издалека, и радоваться, что радуется она.

А еще сделать ей подарок…

Олимпийцы не заметили, как Макария стала своей. Просто влилась, как будто была с матерью всё время, просто ее не замечали. Вдруг оказалось, что она слушает рассказы Афродиты о ее любовных похождениях, вместе с Афиной прохаживается по оружейным комнатам, сочувственно кивает, когда Гера в очередной раз колотит посуду («Да, да, тетя, он такой… на, вот еще амфору грохни!») Помогает Гебе удрать с Олимпа к смертным, прикармливает ланей на пару с Артемидой.

Выяснилось как-то внезапно, что Арес и Аполлон чересчур низко кланяются богине плодородия при встрече. Деметра неярко светилась от счастья, когда ее в очередной раз поздравляли с такой внучкой. Почтительной, веселой, светлой, всеми любимой и ни разу не подземной.

Только Персефона с тревогой посматривала на загадочную улыбку дочери — та временами напоминала ей улыбку одной подземной богини с тремя телами. Поглядывала, но не пыталась разговорить. Знала: не услышит правды.

И смирилась с этим.

А Макария училась молчать. Среди шуток, веселых сплетен о подземельях, среди невинных фраз («Представляете, как-то решил со мной познакомиться один смертный пастушок, так я ему сказала — ты сначала с папой моим поговори…») — словно в ворохе пестрых лент, прятала остро заточенную истину.

Никакого определения не будет. Я — дочь двух разделенностей — не собираюсь разрывать себя надвое.

Я буду связывать воедино.

* * *

Во дворце подземного царя был предусмотрен обширный зал, где можно упражняться в бое на мечах. Время от времени подземный царь неспешно шествовал туда в сопровождении своего посланца — и возвращался несколько менее нахмуренный, чем обычно.

На этот раз Владыка вошел в зал в одиночестве. Послание гласило: «Будь в зале мечей перед обеденной трапезой», — зачем, Гипнос не сказал и только строил таинственные гримасы, одна другой уморительнее.

Свист пришел неожиданно. Аид повернулся, подставляя лезвие прыгнувшего в руку меча. Раз (странно, неумелый противник), два (неопытный, что ли?), три (о, зато задора много, Гермес, что ли, решил развлечься?).

— Бездарно дерешься.

— Конечно, бездарно, — весело отозвалась пустота голосом дочери. — Я вообще-то и не умею.

Шлем покинул рыжеволосую головку, Макария держала его в одной руке, второй держала короткий клинок гефестовой ковки. Подумала, положила хтоний на пол. Клинок протянула отцу.

— Не умеешь? — эхом повторил тот.

Стена во взгляде треснула, камень выцвел до глины.

— Нахваталась у Афины и Ареса. Афине сказала: я ведь живу в очень опасном мире, мне нужно защитить себя. С Аресом было еще проще. Он решил, я любуюсь его удалью.

Аид молча стоял напротив дочери, поворачивая в пальцах ее меч (Гефест ковал по руке подземной царевне, сразу чувствуется).

— А Гефесту я ничего не стала говорить, он никогда не задает лишних вопросов.

Он кивнул. Не смотрел на клинок, — только в глаза дочери.

Теплое отражение своих собственных глаз. Отражение шептало: «Слова — шелуха, отец. Хочешь — мы поговорим по-настоящему? Я умею».

— Скажи, —