Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

— Невидимка. Я, сын ночных первобогов, клянусь тебе Стиксом: я буду беречь твою дочь. Какого выкупа от меня ты хочешь?

Аид дернул углом рта — мол, какого выкупа, если она уже тебе жена. Персефона молчала, глядя на дочь.

— В чем поклянешься ты? — спросила потом тихо.

— В верности выбора, — прозвучало в ответ с ручейковым смехом.

В воздух наконец взлетают цветы. Пир-оборотень подходит к концу — двое смертей идут по коридору из гостей, осыпающих их зерном, мелкими драгоценностями и цветами, скончавшимися блаженной смертью. Пальцы — кованные в подземных горнилах и тонкие, хрупкие — сплетены, шаги выверены, и взгляд Макарии выхватывает лица — с натянутыми улыбками, бледные, олимпийские, заплаканное — бабушки, взволнованное — матери, дружелюбные оскалы подземных…

— Время… — углом губ шепчет Танат: хорошо, когда жених читает тебя без слов.

Макария поднимает глаза от цветочной дорожки, которая вывела, куда следует. Ловит взгляд, которого дожидалась весь вечер.

«Люблю, — говорят глаза отца, — горжусь. Моя дочь».

Дочь весны и небытия, цельная и объединившая в себе невозможное; навеки подземная, обреченная большую часть жизни пребывать на земле, чтобы дарить блаженное умирание, — улыбается в ответ.

Взглядом.

Елена Кисель

Меч и ножны

Две пряди

— Ей пошла бы любовь, — вполголоса заметила царица. — Афродита прочит ее в жены своему сыну — Эроту. Тот совсем зачах после ухода Психеи, но Киприда полагает, что сможет заменить ее…

Стигийские жмурились: тронный зал к церемонии осветили слишком ясно. Пламя полыхало в золотых чашах, любовно обвивало колонны, решительно отвоевывало себе куски тени, терзало непривычные глаза.

Вошедшая Ламия громко споткнулась, зацепившись обо что-то копытом. Царь не повернул головы.

— Разве твоя мать не жаждет заполучить ее в помощницы?

— Этого не будет, — спокойно возразила ему жена. — Макария не слишком-то любит цветы. Считает их скучными… Говорит: только в волосы заплетать годятся.

В отдалении настойчиво взвыли три перерезанные мойрами нити, и тот единственный, кто слышал этот зов, едва заметно пошевелился слева от царского трона, притронувшись кончиками пальцев к рукояти клинка.

— Скоро, Убийца, — тихо обронил Аид. — На церемонии должны быть все.

Орфей, примостившийся на серебряной скамье, перебирал струны призрачной кифары.

— Думаешь, она возьмет свободную стезю? — прошептала Геката царице, рядом с которой стояла. Это всколыхнуло тишину: по залу пронесся взволнованный стук когтей, зашуршали крыльями Керы, кто-то из Эриний прошипел: «Ставлю свой бич!». Гипнос, паривший под потолком, принялся доказывать, что юная Макария вполне могла бы вызвать на поединок кого-нибудь из богинь Олимпа. «А что? Если она Геру, скажем, победит — то Громовержец только обрадуется! Или вот есть Геба, да и Артемида там уже засиделась в Дюжине…»

Возьмет свободное или бросит вызов? — зал мгновенно раскололся на два лагеря, скалящих друг на друга множество клыков.

— Я пока ничего не думаю, — с легкой насмешкой отозвалась царица. Медный локон выскользнул из высокой прически, сполз на лоб, но Персефона не торопилась убирать его. — Потому что успела изучить дочь.

Судьи подземного мира на своих скамьях хранили достоинство и молчание, только полненький Радамант с лукавым видом крутил усы. Хотя он всегда их крутил — вгоняя этим в дрожь судимые тени.

Та, кого все ждали, вступила в зал неожиданно: гостьей.

Легким ветерком весны вплыла в зал, ступая уверенно, но без малейшего величия. Зеленый хитон перехвачен под грудью вышитым пояском, в простой, девичьей пока прическе — цветки граната, головка лукаво наклонена: ждали?

И Орфей под почтительное аханье в свите завел сильным голосом о красоте, какую не видать и Олимпу, о том, что — внемлите! — нынче день, когда дочь Аида Гостеприимного и Персефоны Прекрасной достигла совершеннолетия и делает свой выбор…

— Приняла ли ты решение, царевна?

Царевна свела бровки и с трудом удержалась от того, чтобы не прыснуть смехом, видя величие на лице отца. Она-то знала, как он наклеивает на лицо это величие. Закивала. Потом услышала смешки из свиты и важно заявила:

— Да, о Владыка!

— Знаешь ли ты, какую власть возьмешь?

— Да, о Владыка!

— Так назови ее.

В зале затаили дыхание, подземный народ, жадный на новости, вперился в свою царевну.

Олимп? Цветы? Новая охотница? Тепло очагов? Кто-то заикнулся про сны, но его заткнули злым шепотом: «Целительницей будет, увидишь!» — «Нет, любовью!»

Дочь подземного Владыки улыбнулась — светло и радостно, как будто знала, что о ней говорили — что ей пойдет любовь…

И вдруг посмотрела левее трона своего отца.

— Танат Жестокосердный, — колокольчиком прозвенело в тронном зале. — Я вызываю тебя!

Шепотки предвкушения застыли, испугавшись, замерзшими птицами попадали на пол. Молчание было холодным и неумолимым, как тот, чье имя только что слетело с девичьих губ.

Ножницы Мойр больше не звенели: испугавшись, замерли в отдалении.

* * *

Он увидел ее лицо. Он видел и раньше — скользил мимолетом острием взгляда (какое ему дело до дочери Владыки?!) — но теперь рассмотрел как следует.

Красива? Нет?!

Олимпийские бы сказали. Смертные бы тоже. Только чудовища красоты не понимают.

Важна не красота — глаза. Глаза у нее — не материнские: черные, затягивающие, а это значит — бесполезно…

Что бесполезно?

— Я не дерусь с женщинами, — холодно и веско произнес он, и свита невольно поежилась при слове «дерусь». Замерзшие звуки начинали оттаивать, взмахивать крыльями, порождать слова, полные недоумения и жалости к глупой царевне…

Макария улыбалась. Она не смотрела ни на мать, приподнявшуюся на троне, ни на отца — только левее трона, на того, у кого собиралась забрать власть отнимать жизни.

— Правда. Ты срезаешь им пряди, когда они не видят. Но отказ будет обозначать, что ты уступил. Отдашь мне свой меч?

И протянула руку, как капризное дитя — за новой игрушкой. Надула губки: что ты не снимаешь клинок с пояса, не отдаешь?

Пальцы бога смерти неосознанно стиснули родную стертую рукоять, и ответ вылетел сквозь зубы раньше, чем он успел понять, что сейчас скажет:

— Никогда.

Этого клинка, кроме него, коснулись только двое. Сизиф — мелкая смертная мразь: когда Танат очнулся в подвале басилевса, обмотанный цепями от лодыжек до шеи, его клинок стоял, прислоненный к стене, и смертный опасливо трогал пальцем древнее железо… Потом перестал,