Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Ударила кифара — Орфей дождался, есть, что воспевать, как в старые времена. Новая богиня смерти — обожаемая, не ненавидимая…

— Убийца, — что-то вспомнив, окликнула девочка, которую уже заключила в объятия мать. Танат перевел на нее взгляд. — Я забыла сказать тебе… ты бездарно дрался.

Персефона охнула и зашептала дочери что-то на ушко — наверное, о мстительности Жестокосердного. В ответ над двором зазвучал приставучий колокольчик смеха.

Шаги своего ученика Танат опознал на этот раз без ошибки.

— У тебя хорошая дочь, невидимка, — проговорил, едва ли слыша себя. Нужно было — словами. Нельзя было смотреть ученику в глаза.

Не дожидаясь ответа, Танат молча свел крылья, рванулся вон из подземного мира. Унося с собой звук колокольчикового смеха, запах весны, долгий взгляд, обещавший покой…

— Что с ним? — спросила Персефона, подходя к мужу. Она лучилась спокойной гордостью за дочь. — Взбешен поражением?

Аид бросил взгляд на Макарию, весело щебечущую с нимфами. В глубине глаз Владыки теперь плескалась иная память: медные волосы, летящие по воздуху, край зеленого хитона пузырится в танце, воин, зачарованный видением, замер на зеленой поляне невидимкой, силится вдохнуть — не может…

— Хуже.

— Ты говоришь загадками, царь мой. В конце концов, ему не на что жаловаться: он закончил бой и…

— И проиграл.

Персефона не стала оспаривать это. Фыркнула носом: не хватало еще, чтобы муж тревожился за своего вестничка. Что с этим-то может случиться?

— Ты не гневаешься, что я вынудила его на эту клятву? Я беспокоилась о ней. О том, что она может стать… ты видишь? Понимаешь?

Он понимал. Ей виделась их дочь в черном облачении, с клинком в руке, с кинжальным взглядом, отравленная предназначением — чудовище…

Макария уже смеялась, предлагая подружкам потрогать отсеченные русые пряди: «Агейо! Смотри, сейчас вон та как цапнет тебя за палец! У Убийцы суровые волосы!»

Вокруг почтительно толпились поздравляющие из свиты.

— И о чем мы говорим? Она только отрезала у него волосы. Он в ответ ударил ее мечом.

— … не мечом, — пробормотал Владыка ответ больше на свои мысли, чем на слова жены. — Поединок шел не на мечах. Она знала: таким, как мы, не наносят раны мечами.

Персефона проследила взгляд мужа: на плитах двора валялся сухой, забытый меч. Чуть дальше росной россыпью блестели капельки благоуханного ихора.

— Чем же наносят раны таким, как вы, царь мой?

Словами он ей так и не ответил, не желая тревожить тем, что победа дочери была в десятки раз более жестокой и вероломной, чем могло показаться. Опираясь на двузубец, пересек двор: нужно было поздравить новую богиню смерти. Желанную, прекрасную, навсегда прикованную своим решением к подземному миру.

С дочерью можно было ничего не скрывать, потому что и в ее торжествующем взгляде он читал свои мысли.

«Стрелами. Не мечом — мечи не страшны нам — нам страшны невидимые стрелы, поражающие из пустоты. Стойкие в бою, властные и безжалостные, мы влюбляемся один раз — намертво и навеки, и об этом ли не знать моей дочери, когда она видит, как я смотрю на ее мать?»

Бить надо тем, чем умеешь, и девочка хорошо усвоила этот урок. Теперь я знаю, какое лицо было у меня, когда я впервые увидел танец Коры в Нисейской долине.

* * *

Я — чудовище. Я — посланец при Владыке. Я не… нет, я не мог, это не для чудовищ.

Пальцы не дрожали. Только клинок был неверен: отсекая пряди заждавшихся смертных, резал вкривь и вкось.

Все из-за колокольчика — он никак не хотел отставать, рассыпался серебряной дробью в висках.

Кажется, он вызванивал, что сейчас много битв. И моров. И две смерти — ненавидимая и любимая — должны будут встретиться не раз.

Я — Танат Жестокосердный, чудовище подземного мира. Ненавидимый всеми вестник смерти. Я — безжалостный похититель душ.

Я…

Я опять ее увижу.

Смерти нынче заняты

Болела голова.

Это немного смешило. Копье пробило легкий кожаный панцирь, с разлету вошло в живот − он чувствовал холодный, шершавый наконечник; кровь пропитала хитон и хлюпала под ногами.

А болела именно голова: падая, ударился скулой о борт чьей-то колесницы, и легкий шлем не спас, сорвался и откатился прочь…

Теперь Атанас сидел, опершись спиной о ту самую злосчастную колесницу, глубоко завязшую в грязи, — втягивал воздух короткими, редкими вдохами и смотрел на поле боя. Может быть, от удара его глаза приобрели вдруг необычайную зоркость, и он различал каждого коршуна, опустившегося на тела, видел ссорящихся ворон, отмечал слабое шевеление тех, кто еще не отправился в мрачное царство Аида… И обострился слух, позволяя впитывать скорбную музыку стонов, хрипов, лязга металла и карканья воронья.

Зато подводила память. Сколько ни силился — не мог припомнить город, за который был бой, и имя царя не мог припомнить, и причина боя не желала выступать из туманного марева воспоминаний. «Почему это здесь столько трупов? — думалось тупо. — За что бились?».

А солдаты смеялись и говорили, что затмят славу Трои. Они затмили ее — померев из-за столь же ничтожной причины, как и защитники Крепкостенной… Что ж там не поделили наш басилевс с этим… как его? Бабу, как в Трое? Налоги? Славу?

Боль накатывала после каждой попытки вспомнить, будто Мнемозина изо всех сил лупила по дурной черепушке, пытаясь выстучать: не о том думаешь! Ты о важном…о важном!

Важным была Дианта. Боги не послали Атанасу наследника: мальчики умирали, едва родившись, но вот появилась девочка — отцовское сокровище. И теперь он, продираясь сквозь головную боль, вспоминал ее смех, и блеск глаз, и выдумки, из-за которых в дом к Атанасу часто с гневными жалобами являлись соседи. Вспоминал, как в первый раз явились не жаловаться, а просить руки дочери, и он с удивлением понял, что вечно хохочущая босая девчонка вытянулась в красавицу, о которой разошлась слава по всей Фессалии.

«Как быстро они растут, − думал Атанас, провожая глазами колесницу Гелиоса в небесах. — Кажется, совсем недавно я ее подкидывал к солнцу на руках, а вот… Ну, Панталеон о ней позаботится. Хороший выбор… и она рада… жаль, не успею на свадьбу».

Он-то думал — туда и назад. Дойдут до этого города (как его бишь?!), быстро затмят славу Трои — и