Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

А потом Атанас понял, что не он один смотрит вслед угасающему железному блику.

Он явился словно ниоткуда: объявился среди пропитанного кровью поля. Мужчина в годах, которого можно было бы принять за земледельца: скромный хитон из небеленой ткани едва прикрывает колени, хламида темная и небогатая, пояс — из простой кожи. Ни доспехов, ни щита при незнакомце не было, только короткий меч на поясе, да еще искусно выкованный шлем, который он, как видно, снял только что и теперь держал в руках.

Но в посадке слегка ссутуленных плеч, в том, как он стоял, как держал голову — было больше власти, чем в пурпурных гиматиях и венцах басилевсов.

Налетевший ветер принес откуда-то белые перья. Шевельнул черные с серебринкой проседи волосы мужчины, тот бросил: «Уймись, Борей», − и ветер в испуге отступил от поля битвы. Мужчина продолжил смотреть в небо — будто мог что-то рассмотреть в идеальной, ничем не нарушаемой сини.

− Как быстро они растут, − задумчиво произнес он. — Кажется, только недавно…

Он оборвал себя, поняв, что его слушают, и обернулся к Атанасу, и тот понял, что смотрит в лицо тому, чье имя произносят шепотом или в проклятиях, имя, заключающее в себе Стикс, Коцит, Флегетон и Ахерон, муки Сизифа и Тантала и черную бездну Тартара.

В пронзительных черных глазах подземного владыки странным образом мешалась усталость, вековая мудрость и тайная гордость за сделанный в незапамятные времена выбор.

− У тебя есть дочь, − сказал Аид невыразительно. Атанас молчал. Он не кивнул. Он только слышал, как настойчиво трепещет нить его судьбы между двумя остриями ножниц.

− Ты пьешь неразбавленное вино?

«Нет, − хотел сказать Атанас, − я умираю».

Тут он обнаружил, что копья в его животе больше нет. Владыка секунду рассматривал его, потом отбросил прочь как несущественное.

− Так пойдем, − сказал так, будто слышал утвердительный ответ.

Нить перестала трепетать.

− Но ведь я… − сипло начал Атанас, обмирая от собственной дерзости, − я должен умереть?

И ему показалось, что плотно сжатые, не улыбающиеся никогда губы дрогнули в подобии улыбки.

− Это подождет. Видишь ли, смерть нынче занята, − он помолчал и поправил себя: − Смерти нынче заняты.

И Атанас ступил раз, другой, стараясь не поскользнуться на собственной крови и держать на весу чугунную голову…

…она болела отчаянно. В ней лупили Гефестовы молоты, и подводила память: туда просились слова, сказанные чужим голосом: «Как быстро они растут…». Он сидел, опершись спиной на колесницу, в луже собственной крови, а память сошла с ума, подсовывала то, чего никогда не было. Он был в бреду, и ему привиделись девушка, и воин, и долгие часы за пифосом вина в компании неулыбчивого собеседника. Впрочем, подумал Атанас, с копьем в животе еще не то может привидеться.

Он поднял руку и ощупал копье — оно лежало у него на коленях. Раны не было, только мокрый от крови хитон. Тогда очень медленно Атанас поднялся на ноги — и устоял. Сделал шаг — и не упал. Тогда он сделал второй шаг, третий и пошел — куда? Он знал, куда. На свадьбу дочери.

Он шел, переступая через расщепленные щиты и сломанные мечи, шел, не слушая стонов, хихикая пересохшим ртом — и у него страшно болела голова, раскалывалась от ужасного, грандиозного, совершенно божественного похмелья.

Меч и ножны

Каменный пол ожёг ноги холодом. Она не почувствовала, не вздрогнула: холод не добавил, но и не отнял боли. Стараясь двигаться тихо, поднялась, пошатнулась. Озноб покрыл мурашками обнажённую кожу.

Макария помнила, как угас очаг: когда она, улыбаясь, скинула хитон, пламя всплеснуло пухлыми, оранжевыми ладошками, возмущенно зарделось — и потухло. Тогда ей было жалко огня: пусть бы отсветы скользили по черным крыльям, пусть бы оживляли румянцем его кожу, делали губы более теплыми…

Ледяные губы.

Жестокие руки палача.

Хотелось замёрзнуть, как очаг, который сейчас уже, наверное, покрылся инеем. Сползти по каменной стене — и обратиться в неподвижное, не думающее, не осознающее изваяние.

Не чувствующее боли.

Боль поселилась внутри — горячая, раздирающая, постыдная. Засыхала вперемешку с ее ихором и его семенем на посиневших бедрах. Боль тупая, ноющая — гнездилась в остальном теле: синие, фиолетовые, черные следы пальцев — на плечах, на груди, на руках, распустились диковинными цветами. Я не люблю цветы, хочется крикнуть Макарии, крик стынет в горле, когда она видит себя в зеркале.

Она настаивала на зеркале в соседней комнате, когда готовила эту ночь. Хотела полюбоваться — правда ли, что девушки, когда станут уже женщинами, улыбаются по-особенному?

В серебристых глубинах — лицо с искусанными губами (губы горят нестерпимо, это от его поцелуев), и в глазах больше боли, чем в остальном теле — острой, горькой, вот-вот выльется прозрачной жидкостью из глаз…

Отражение выглядит жалко. «Пожалуйста, скажи, что это не со мной, — просит отражение взглядом. — Так ведь не бывает. В песнях… в олимпийских историях… так не бывает!»

Петля рыданий захлёстывает горло, она отворачивается от отражения, сползает на пол и закрывает лицо руками, глуша тихий, рвущийся изнутри вой. Она не помнит, когда в последний раз плакала — она же дочь Запирающего Двери, в конце-то концов, но всхлипы идут на приступ и вырываются из груди обезумевшими пленниками из темницы, и перед глазами стоит усталое лицо Нюкты-Ночи: «Что я тебе говорила, девочка? Он — чудовище. Он умеет только причинять боль. Что же ты плачешь, дочь лавагета? Ты ведь получила то, что хотела?»

Я получила, что хотела, — распухшие губы силятся изобразить улыбку, за которую ее прозвали светочем подземного мира. Я получила его. Я только не знала, что будет так больно. Не может же первая ночь любви быть такой. Я спрашивала. У Афродиты («О-о, это был Арес, он был так хорош!») У бабушки («Зевс доставляет удовольствие даже когда берет силой…»), у Гекаты (таинственный и многозначительный мечтательный смешок). Я спрашивала у матери — и видела по ее затуманенным глазам, по покрасневшим щекам, что в ту ночь у них с отцом было не так.

«Знаешь, у кого было так? — ласково шепчет Нюкта. — У Медузы Горгоны, которую изнасиловал Посейдон. Ты скажешь, что она не любила его — легче ли тебе станет, дочь Владыки? Ты и теперь будешь утверждать, что получила то, что хотела?»

Голос настойчив, мягок, вкрадчив. Повсюду: идет из углов, от наполненной прохладной водой ванной, от флаконов