Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Да, папа, мама, Нюкта (кто там еще на очереди?!) это тяжкая участь — быть с ним. Заполнять вечную пустоту. Отогревать вечную мерзлоту. Учить вечного воина нежности.

Я сжимаю кулак, папа, как ты когда-то, когда тянул свой жребий. Я шагаю вперед, мама, как ты — навстречу своему мужу и своей судьбе.

Решение принято, о Великая Нюкта. Я получила, что хотела. Я рада этому.

Танат сидел на ложе, зябко обхватив плечи руками. Крылья висели за спиной понурым грузом. Возле босых ног валялся скомканный хитон — наверное, первым его порывом было уйти, пока он не понял, что уходом сделает только хуже.

Взгляд Убийцы упирался в меч, стоящий возле постели. Взгляд явственно говорил, что бог смерти с удовольствием бы пропорол себе глотку своим же оружием. Но бессмертного, к сожалению, этим не возьмёшь. Поэтому лучше бы его запихнули в Тартар. Потому что тот, кто причинил своей единственной такую боль…

— Я не… — Танат умел разговаривать еще меньше, чем Аид. — Я ошибался. Я не должен был…

Она села рядом с ним (он сглотнул, когда почувствовал близость её тела). Перебрала черные крылья. Шепотом просветила:

— Похитители так не разговаривают. Тебе не понравилось? Я слишком неопытна, или…

Он повернул голову, и наконец-то можно стало говорить без слов.

«Не нужно притворства, царевна. Я был жесток с тобой. Потому что умею быть только жестоким. Я слышал, как ты плакала из-за боли, которую я причинил».

«Убийца, тебе следовало бы поучиться у Афродиты. Она бы пояснила, что девушкам бывает больно становиться женщинами. И они плачут. А потом их слёзы высыхают, и они…».

Прикоснулась к его губам — неспешно, тихонько. Лед тоже может быть приятен — когда пылаешь сама.

И скользить пальцами по плечам, словно откованным из адаманта — приятно. Если вспомнить, что красавцы с мягкими плечами — слишком непостоянны и изменчивы.

Он не касался, её, не отвечал на поцелуи — и это было тоже к лучшему, потому что когда у тебя нет собственного тепла, чтобы дарить, — остаётся принимать чужое и не мешать, только ощущать щекочущий шепот: «Так нравится?»

— Ляг, — она слегка подтолкнула его ладошкой. — Ты когда-нибудь бываешь расслаблен?

— Сейчас, например.

Она тихо засмеялась, лаская его плечи — твердые от напряжения. Хорошо, что он так заговорил. Хорошо, что больше не смотрит на свой клинок — только на неё.

Что его руки, направляемые её ладонями, больше не оставляют синих следов на бёдрах.

— Закрой глаза. Представь себя в бою. И противник — невидимка. И нужно вздохнуть, опустить плечи, слиться с воздухом, чтобы услышать его шаги, дыхание, — она ощущала, как тает напряжение под её пальцами. — Вспомни наш танец, там… что может быть прекраснее двоих, когда они чувствуют друг друга? Когда бой переплавляется во всё, что ты захочешь — песню, фреску, улыбку. Когда воздух так податлив под клинком…

Они думали, мы непохожи. Мы непохожи. И созданы друг для друга. Как меч и ножны.

Когда она опустилась на него сверху, боль не пришла. Когда сливаешься с тем, чего тебе так долго недоставало, — это не может ранить. И движения были медленными и плавными — не страстный пожар Флегетона, не бурные воды Коцита — целительные, неспешно набегающие одна на одну воды Леты.

Лета не позволяет забываться в любви и наслаждении — нужно же кому-то исправить эту несправедливость.

Тихо, неспешно, волна за волной, так губка лекаря, напитанная целебным отваром, касается открытой, кровоточащей раны. Я отказалась от целения многих, чтобы исцелить одного, — подумала Макария. Как странно.

Можно было бы сказать — Судьба, только отец не любит, чтобы поминали Ананку.

Волна за волной, волна за волной, волны гасят голод внутри и понемногу захлёстывают с головой, и дышать трудно, будто гребешь против течения, и остаётся только его изменившийся взгляд, и долгий вдох, когда глубина наконец отпускает, и сладкая истома, как после долгого купания, и ощущение нераздельности…

И нити Мойр больше не звучат — отступили на время.

Она долго не могла выровнять дыхание. Чувствовала — он смотрит. Вряд ли на лицо — лицо скрылось за волосами, растрепавшиеся волосы вообразили себя новым пламенем этого очага и возжелали занять побольше места.

Он коснулся капризных локонов, убрал. Осторожно дотронулся до белой шейки — не оставил ни одного синяка.

— Устроим поединок? — в полусне спросила Макария. — Рано или поздно ты начнёшь переубеждать меня. Сделай это, пока мы не оказались на брачном пиру. Потом будет поздно. Убеди меня в моей ошибке сейчас.

Помолчала, вслушиваясь в то, как он безмолвно перебирает свои выпады и её ответные удары:

«Я старше».

«Радуйся, что у тебя молодая жена».

«Я отнимаю жизни».

«А что, мои ножницы уже и не считаются?»

«Я только гонец».

«И правая рука моего отца. И сын Эреба и Нюкты».

«Олимпийцы будут в ужасе».

«Покажи мне того подземного, кого это волнует».

— Ты видела мой дворец? — наконец спросил он тихо. — Тени детей. Каменные стены. Очаги не горят. И повсюду — пряди волос… И там нет гинекея.

— Обставь для меня пару комнат — и не надо большего. А очаги я могу зажечь сама.

Сжала-разжала ладонь — и в очаге плеснули крылья пламени.

— Я чудовище.

— Моё чудовище, — уточнила Макария, улыбаясь огню. Огонь одобрительно кивал. — Знаешь, я приготовила тебе подарок.

— Ещё один?

Макария кивнула, поигрывая русыми прядями, так похожими на те, которые она отсекла не так давно.

Наверное, это странно — получать подарки впервые за невесть сколько сотен лет.

В особенности если кто-то вдруг решил подарить тебе себя.

Неподалёку от очага лежит и ждет подарок, бережно обернутый в темную ткань.

Черная бронза и мелкая россыпь кровавых гранатов.

Ножны для самого страшного в мире клинка.

Елена Кисель

Аид: иная судьба

ПАРОД. КУРЕТЫ

«Это ему было суждено! Он должен был возмужать на Крите! Стать первым из братьев! Одолеть отца! Хочешь – я прочту для тебя эти строки, глупая жена Крона?! В них Крон не проглотил больше никого из твоих детей! Там победа родилась раньше, там война закончилась без ярости Гекатонхейров, там на трон сел не сластолюбивый тиран, а мудрый и зрелый Владыка,