Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— Позвольте, это же…

— Именно. Ваш вид на жительство. Идеальный пример для наглядности, — старичок ловко вставляет листок в латунную прорезь, поворачивает массивный рычаг, и механизм, мягко жужжа, захватывает бумагу. Внутри мелькают вращающиеся диски с цифрами и буквами. Пальцы архивариуса, быстрые и костлявые, выставляют на маленьких циферблатах комбинацию.

— Это шифр вашего личного дела и категория — справка о прописке, — поясняет он.

С четкими щелчками стальная игла пробивает в углу бланка микроскопические отверстия.

— Код принят, — объявляет Семен Акимович через минуту. — Теперь сведения о вашей прописке на Свечном перенесены на основную перфокарту.

Она, не отрываясь, разглядывает агрегат, где по кругу, словно бусы на нитке, двигаются сотни карточек.

Это одновременно пугающе и восхитительно. Как же далеко способен зайти человеческий разум!

Меж тем, старичок извлекает с полки тяжелый том в коленкоровом переплете, прошитый шпагатом.

«АРИСТОВА. Дело № 1882/АВ», — с потрясением читает Анна. Ее одновременно бросает в жар и холод, пот выступает над верхней губой, а руки леденеют.

Без лишних слов Семен Акимович цепляет голубевскую бумажку стальным шилом, просмоленной нитью аккуратно, с одним узлом, подшивает справку к делу.

— Вот и все, — говорит горделиво. — Теперь мы сможем быстро найти о вас любую информацию в распределителе. Ну а бумаги остаются бумагами, у них свое место.

— Потрясающе, — шершавыми губами механически отзывается Анна. Все ее прошлое, все ошибки, все детали — зашиты в одном толстом томе. — Семен Акимович, раз уж дело передо мной… Не могу ли я взглянуть?

Это ведь ее собственная биография! Разве она много просит?

— Не положено, — бесстрастно отказывает архивариус, возвращая том на полку, в строй одинаковых переплетов. Только фамилии и цифры на них отличаются, а судьбы, надо думать, одинаково искорежены. — Доступ к личным делам сотрудников возможен исключительно по служебной необходимости и при наличии резолюции начальника отдела.

— Ну разумеется, — она даже не разочарована. Чего еще ожидать от здешней казенщины.

Однако вот какая мысль неотвязно следует за ней по пятам: архив ведь заперт всего лишь на замок. А любые замки так легко открываются.

Глава 26

Голубев, увидев разложенные по чертежному столу музейные снимки, сердится:

— Этак Бориска на вас всю свою работу скинет, — ворчит он. — Дело сыщиков — преступников ловить, а механиков — экспертизу проводить. Не позволяйте ему сесть себе на шею.

— Не позволю, — соглашается Анна, однако ей действительно интересно, что же за личность этот художник Алексей Полозов.

Его пока не допрашивали по-настоящему — согласно пометкам Лыкова к подозреваемому приставили филеров, а запирать не стали. Постращали да выпустили.

Анна скользит глазами по показаниям Полозова — с Фальком не знаком, с Мещерским тоже. Устроился в музей по объявлению в газете. Тут же пришито искомое объявление, — действительно, выходило.

Дотошный какой Лыков, отмечает Анна.

Пожар в мастерской произошел случайно — пламя свечи задело пропитанной олифой тряпку, а там и все остальное подхватилось.

Анна хмурится — разве нынешние художники все еще пишут при свечах? Неужели Полозов настолько беден?

Впрочем, Лыков строчкой ниже задает тот же вопрос и получает ответ: мол свеча понадобилась ради живописной выразительности.

Для чего брать «курьезную механику» в библиотеке? Так потехи ради, читать не запрещено. Пометка Лыкова: книга была взята через два месяца после того, как Фальк завершил установку «Кустоса Ридикулуса».

— Два месяца, два месяца, — бормочет Анна себе под нос.

Отчего же так долго? Фальк свое дело сделал и больше в музее не появлялся. Полозов же продолжал расписывать залы… Что же случилось за это время?

Нет, ей попросту не хватает вводных для решения этого уравнения.

Анна, признавая свое поражение, складывает бумаги в папку и тянется за пальто. Вечер, пора домой.

— Домой, — повторяет она про себя, накидывая платок. — Домой.

Слово, давно забытое, теряет свое значение, кажется странным, пустым набором букв.

— Странная вы сегодня, — замечает Голубев, собираясь следом за ней.

— Вы полагаете?..

На улице — снег. За несколько часов темный мрачный город становится светлее, праздничнее. Анна ловит ладонью махровые снежинки, которые тут же тают на ее коже.

Глупости говорит Прохоров. Разве у живого человека бывают мертвые глаза?

Вот же она — теплая, пар идет изо рта.

— Анна Владимировна! Анна Владимировна! — тощая фигура бросается к ней из-под фонаря, поскальзываясь на мокрой мостовой.

— Это еще что за фрукт? — изумляется Голубев.

— Кажется, студент Быков по делу о резонаторе, — вглядывается она. — Ну помните, бутоньерку?

— И чего ему надобно? Может, кого из жандармов кликнуть?

— Да полноте… Добрый вечер, Егор.

— Добрый вечер, Анна Владимировна, — Быков срывает со стриженой головы картуз, кланяется размашисто, выдергивает из-за пазухи букет хризантем и протягивает ей. — Уж примите великодушно в знак моей благодарности!

— Зотов дал вам работу? — догадывается она.

— Прибежал к вам сразу с Кривошеева переулка, — вот это улыбка: от уха до уха. Студент сияет, как начищенная монетка. — Пристроил на один из заводов самого Аристова.

Анна утыкается носом в пахнущие осенью цветы и улыбается тоже. Она рада, что поддалась порыву отправить талантливого механика к секретарю отца. Хоть у кого-то появился шанс на блестящее будущее.

— Зотов поначалу все понять не мог, как я осмелился заявиться к нему на порог, — рассказывает Быков. — Так барышня-механик из полиции направила, говорю я ему. Барышня Анна Владимировна. А он… — на сияющем лице вспыхивает глубокое смущение. — У Зотова слезы на глазах проступили! Он тут же переменился ко мне, за самовар усадил, все расспрашивал да выспрашивал…

У нее слез нет — но в груди становится тесно, жарко. Милый Тимофей Кузьмич, всегда такой чопорный, такой строгий. А вот поди же ты, не забыл глупую Аню.

— Вот, — Быков достает из потрепанной сумки какой-то предмет, — Зотов велел кланяться и просил навестить его в любое время, когда захотите.

Это плоский футляр из темного, почти черного сафьяна, от которого пахнет дорогой кожей и мастикой. На крышке вытеснено фабричное клеймо знаменитой немецкой фирмы — стилизованный орел, сжимающий в когтях молот и циркуль.

Осторожно, боясь дышать, Анна передает хризантемы Голубеву, принимает тяжелый футляр, открывает его. Внутри, на подложке из тёмно-синего бархата, плотными рядами лежат отвертки. Два десятка инструментов, выстроенных по ранжиру — от крошечных, для винтов часовых механизмов, до мощных, с четырехгранными стержнями, способными сорвать самый туго закрученный шуруп в станке.

Рукояти выполнены из полированного орехового дерева, и каждая идеально подогнана к ладони. Стальные жала — шлицевые, разных ширины и толщины — отполированы до зеркального блеска и закалены до синевы.

Голубев издает резкий, восхищенный возглас.

Анна не может отвести взгляд от полного