Фантастика 2026-90 - Василий Седой

— Боже мой, — шепчет она, и вот теперь слезы горячими ручейками текут по щекам.

***

— В жизни не видела, чтобы так по железякам убивались, — веселится Зина, поскольку Анна никак не может расстаться с футляром, все перебирает да перебирает отвертки.

В комнате так пронзительно пахнет луком, что у обеих глаза щиплет.

Анна, уже в сорочке, сидит на табурете, зажмурившись, а Зина старательно втирает в ее голову луковый сок, смешанный с медом — новая затея для пущего роста волос.

— Коли не смоется, — волнуется Анна, — Виктор Степанович меня завтра из мастерской на мороз выставит. Мало того, что пугало, так еще и луковое.

— Ничего, Аннушка, мы потом желтком отмоем.

— Что же теперь и мыло не годится? Охота тебе яйца на глупости переводить?

— Ничего не глупости, — воркует Зина, — мыло что, сухость одна! А желток для слабых волос — верное средство. Вот у меня была тетушка, едва не облысела от тягостей, а померла с косой в мою руку.

Руки у нее знатные — сильные и ласковые, и Анна жмурится от удовольствия.

— Сударыни-барыни, вы там домовых гоняете, нешто? — кричит Голубев из-за двери. — Дух такой, что топор вешать некуда!

— Вы уж потерпите, Виктор Степанович, — кричит в ответ Зина. — Красота женская — статья беспощадная.

— Уж коли на то пошло, — несется из-за двери новый ворчливый возглас, — так для верности керосину бы добавили. От всех болезней первое средство!

Анна беззвучно смеется, плечи подрагивают, футляр едва не падает с колен.

— Тише ты, егоза, — одергивает ее Зина, — не ровен час, сорочку закапаю. А разживемся деньгами — касторку тебе раздобудем.

— Первым делом — ботинки тебе надо купить, — возражает Анна. — Снег уже, а ты в тонких. Потерпи до субботы, как заплатит мне инженер Мельников — так сразу и по лавкам.

— Не хочу ботинки, — упрямится Зина. — Хочу валенки с галошами. Знаешь, модными нынче, на пуговках? Авось в три целковых уложимся.

— Валенки так валенки, — соглашается Анна. — С пуговицами так пуговицами.

***

Она встает очень рано — Зина еще дрыхнет, вольно раскинувшись на Васькиной кровати. Анна одевается тихонько, то и дело принюхиваясь к своим волосам — слабый луковый запах все еще витает, но с ног не сшибает.

До пятницы надо совсем его извести, напоминает себе она, хороша будет богатая вдовушка с этакими ароматами.

На кухне она запивает краюшку хлеба молоком — Зина неукоснительно следит, чтобы Анне доставалась хотя бы кружка в день.

За ночь снег растаял без следа, и утренний Петербург — ясный, холодный — пахнет свежими сдобами. Над Невой оглушительно вопят чайки.

Анна идет быстро, не глазея по сторонам, уворачивается от сонных мастеровых и шустрых молочниц, звякающих бидонами. Дворники уже дометают улицы, и на Кузнечном ей приходится отпрыгнуть от брызг из брандспойта, которым дворник, хмурый и невыспавшийся, окатывает раскисшую от ночной оттепели мостовую. Он делает это с таким видом, будто ведет непримиримую вражду с грязью, зная, что к вечеру все это замерзнет в ровную, твердую корку.

Над Карповкой льется торжественный гул колоколов, переливается малиновым медным звоном, который, кажется, не звучит, а висит в пространстве, наполняя его до краев.

Анна останавливается на противоположной набережной, не решаясь пересечь мост. Монастырские стены из разноцветного кирпича поднимаются в бледное утреннее небо, кажутся неприступной крепостью. Пять темных куполов золотятся крестами.

Кто же так монастыри строит, — удивляется Анна, отводя глаза от суровых очертаний, — разве ж им не положено быть светлыми, легкими?

Воздух неподвижен, и темная вода Карповки неподвижна тоже, как зеркало. И в этом зеркале, вверх ногами, отражается вся обитель.

Каково это — запереть себя добровольно? Каждая душа ведь тянется к свободе? Не о ней ли писала мама, оставляя вместо себя путаную записку?

Стало быть, офицер Ярцев не принес ей счастья.

Люди превращаются в настоящих глупцов, когда речь заходит о любви.

Анна медленно бредет вдоль воды, и отражение следует за ней.

Она так мечтала, чтобы отец любил ее беззаветно — ведь он-то всегда был для нее самым умным, самым красивым, самым сильным. Только вот беда — холодным, как камень.

Наверное, нет отчаяния страшнее того, которое настигает отвергнутого.

Отец так и не оправился от маминого бегства, но не он ли подтолкнул ее к тому своим неумением выражать чувства? Заваливать жену подарками — на это он был способен, а сказать хотя бы одно ласковое слово — нет.

Был ли офицер Ярцев нежнее? Или он покорил маму страстью пылкой?

Анна останавливается, пропуская нескольких богомолок, спешащих к монастырю. Провожает их взглядом, а потом решительно разворачивается в другую сторону, едва не бегом спешит прочь, взмахивает рукой, останавливая извозчика и просит увезти ее на Офицерскую.

***

В конторе еще тихо, пустынно. Рыжий Феофан дремлет на посту, слышит шаги Анны, чутко выпрямляется.

— Эко вы рано, — бормочет он, чуть заплетаясь языком после долгого молчания.

— Доброе утро, — отвечает она, приветливо улыбаясь ему.

Молодой жандарм топает за ней в сторону мастерской.

— Анна Владимировна, а пойдемте в воскресенье на выставку электрических и механических чудес?

— Куда? — удивляется она.

— Так в Соляной городок, — буквально отвечает Феофан. — Я уже и билеты купил!

— Что это вам в голову взбрело?

— Так все ради службы… Стремлюсь к знаниям, — рапортует он громко и четко, а потом смеется. — Только я в этих механизмах ни в зуб ногой. Вот и понадеялся, что вы выручите, растолкуете.

— Выручу, — охотно соглашается Анна. — Коли Александр Дмитриевич неурочными делами не обременит.

— Вот и сговорились, — Феофан снова стреляет в нее улыбкой и бегом возвращается на свой пост, пока начальство не заметило того, что он его оставил.

Если бы Анна и в самом деле решилась вскрыть архив — то выбрала бы дежурство именно этого простодушного юнца. Кажется, не так трудно обвести его вокруг пальца.

***

— Мещерский — мошенник, — Лыков отчаянно зевает. — Мы с Семеном Акимовичем полночи каталоги сверяли… и вот незадача: на треть его безделушек нет приличных бумаг. Написана всякая ерунда — мол куплено в такой-то лавке, а глянешь внимательнее — а лавки и вовсе нету!

— Подворовывал, стало быть, диковинки? — понимающе кивает Архаров. — Помнится, Фальк тоже жаловался, что Мещерский вовсе его извел, требуя продать какую-то старинную безделицу. А коли владелец совсем упрямился, то наш меценат не брезговал и без спроса взять.

— Так точно, — подхватывает Лыков. — Из экспонатов времен французской войны в музее представлена только сабля, чье прошлое снова сомнительно. Где ее раздобыл Мещерский — неведомо,