Режиссер из 45 III - Сим Симович

Аля улыбнулась, и эта улыбка была печальной и счастливой одновременно.

— А ты — мое солнце, Володя. Но солнце иногда обжигает, а луна только светит отраженным светом. Я свечусь, потому что ты меня любишь.

Она потянулась к нему. Их губы встретились.

Этот поцелуй был вкуса крымского винограда и морской соли. Он был глубоким, тягучим, но лишенным суеты. Они пили друг друга маленькими глотками. Владимир целовал уголки её губ, её веки, кончик носа. Его руки гладили её спину под пиджаком, согревая, успокаивая, защищая.

Аля зарылась пальцами в его волосы на затылке, прижимаясь к нему теснее, словно хотела слиться с ним в одно целое.

— Ммм… — выдохнула она ему в губы. — Тепло… Как же с тобой тепло.

Они замерли, прижавшись лбами. Просто дышали одним воздухом на двоих. Вокруг шумел прибой, где-то в скалах ухала ночная птица, но для них мир сузился до размеров этого плоского камня.

Владимир чувствовал, как внутри разливается покой. Такой глубокий, какого он не знал никогда — ни в будущем, ни в прошлом.

— Остановись, мгновение, — прошептал он строчку из Фауста, но вложил в неё не трагедию, а молитву.

— Оно не остановится, — так же тихо ответила Аля, проводя носом по его щеке. — Но мы его запомним. Мы положим его в карман, как тот камень с дыркой. И будем доставать, когда станет холодно.

Он снова поцеловал её — долго, нежно, передавая без слов всё то, что не мог сказать вслух. В этом поцелуе было обещание: *«Я буду держать тебя. Всегда. Пока горит эта луна. Пока шумит это море»*.

И луна, равнодушная свидетельница миллионов историй, в эту ночь светила чуть ярче специально для них, двух влюбленных на краю земли.

Глава 26

Ноябрь 1951 года в Москве был не просто месяцем — он был состоянием души. Город утопал в серой, липкой мгле, смешанной с запахом угольного дыма и мокрого снега. Солнце не показывалось неделями, словно тоже боялось привлечь к себе лишнее внимание.

В монтажных цехах «Мосфильма» время текло иначе. Здесь не было ни дня, ни ночи — только бесконечное стрекотание монтажных столов, монотонный шелест целлулоида, и резкий, химический запах клея, от которого кружилась голова. Свет ламп создавал неестественное освещение, заставляя тени плясать на стенах, а в воздухе витала напряженная атмосфера, где каждый звук казался особенно громким. Люди в белых халатах двигались быстро и сосредоточенно, их пальцы ловко управлялись с инструментами, а глаза не отрывались от экранов проекторов, где мелькали кадры, словно живые существа. Иногда тишину разрывал резкий возглас, и тогда все замирало, чтобы через мгновение возобновиться с новой силой. В этом мире, где каждый момент был важен, часы сливались в одно бесконечное мгновение, а работа не знала границ.

Владимир Игоревич Леманский не выходил из студии трое суток. Он спал на кожаном диванчике в углу, ел бутерброды с засохшим сыром, которые приносила Аля, и пил черный кофе литрами.

Рядом с ним, такие же серые от усталости, работали Степан и Грета — старая монтажерка с «Мосфильма», женщина с руками пианистки и глазами снайпера. Хильда сидела тут же, на высоком табурете, нервно теребя пуговицу на кофте.

— Володя, это перебор, — тихо сказала Грета, останавливая пленку на стоп-кадре. — Худсовет это не пропустит.

На маленьком мутном экране застыла сцена атаки. Пять огромных ладей под раздутыми парусами неслись по выжженной степи, поднимая тучи пыли. Танковые шасси были скрыты идеально, перспектива дорисованной армады на заднем плане (работа Хильды) создавала полную иллюзию бесконечного флота.

— Почему не пропустит? — хрипло спросил Владимир, протирая красные глаза.

— Это… мистика, — Грета покачала головой. — Слишком реально. И слишком страшно. Советское историческое кино должно быть монументальным, но… понятным. А у тебя тут — апокалипсис. Чертовщина. Скажут — формализм. Скажут — пугаем зрителя.

В дверь постучали. Вошел председатель приемной комиссии, товарищ Пырьев. Человек талантливый, но осторожный.

Он посмотрел на экран. Пожевал губу.

— Леманский, — сказал он устало. — Я тебя уважаю. Ты мастер. Но сцену с кораблями надо резать.

— Не буду, — ответил Владимир.

— Ты не понял. Это не просьба. Там, наверху, — он ткнул пальцем в потолок, — ждут героический эпос. А ты снял какой-то… голливудский боевик. Люди не поверят, что корабли могут ездить. Это выглядит как трюк.

— Это и есть трюк, Иван Александрович. Военная хитрость князя Олега. Летопись читайте. «И поставил корабли на колеса…». Я следую букве истории.

— Буква буквой, а реализм реализмом. Сократи вдвое. Убери крупные планы огня. Слишком много огня.

Владимир встал. Он подошел к монтажному столу, снял бобину с пленкой. Положил её в жестяную коробку. Щелкнул замком.

— Я не вырежу ни кадра, — сказал он тихо, но так, что в монтажной стало слышно, как гудит лампа. — Этот фильм — единый организм. Если я вырежу корабли, рухнет финал. Щит на воротах будет выглядеть не как победа, а как хулиганство.

— Ты рискуешь, Володя.

— Я знаю. Но я ставлю на кон всё. Я запираю негатив в сейф. Ключ у меня. Никаких правок до Главного Просмотра.

Пырьев посмотрел на него долгим взглядом. Потом махнул рукой.

— Черт с тобой. Ты или гений, или самоубийца. Но если Хозяину не понравится — я тебя не знаю. И никто тебя не знает.

Он вышел, хлопнув дверью.

Хильда сползла с табурета. У неё дрожали руки.

— Володя… Если они заметят склейки? Если они поймут, что задний план нарисован? Это же… это же обман. Вредительство.

— Это магия, Хильда, — Владимир обнял её за плечи. — А императоры любят магов. Пока те их развлекают. Степа, собирай коробки. Мы едем домой. Ждать звонка.

* * *

Звонок раздался через два дня, в ночь с пятницы на субботу.

Квартира на Покровке спала тревожным сном. Чемоданчик «на случай» стоял в прихожей, прикрытый газетой — привычка, от которой невозможно было избавиться в 1951 году.

Владимир лежал с открытыми глазами, слушая