Режиссер из 45 III - Сим Симович

Огромные ладьи, раскачиваясь на неровностях почвы, действительно «плыли» по степи, поднимая тучи пыли. Паруса надулись, таща за собой многотонные конструкции.

Степан сидел в люльке операторского крана, снимая сверху. Вторая камера, которой управляла Хильда (она научилась и этому), стояла в окопе, снимая снизу, чтобы колес точно не было видно, только нависающие кили.

— Византия, трепещи! — орал в камеру народный артист Симонов, игравший Олега, стоя на носу флагмана. Ветер рвал его плащ, борода развевалась.

И тут случилось непредвиденное.

Пиротехники, которые должны были изображать «греческий огонь» (взрывы перед кораблями), переборщили с зарядом. Или ветер сыграл злую шутку.

Огненный шар метнулся не в сторону, а прямо на парус соседней ладьи. Сухая ткань вспыхнула как порох.

— Пожар! — закричал кто-то в массовке. — Горим!

Корабль, идущий вторым номером, превратился в факел. Танкист внутри, ничего не видя, продолжал жать на газ. Горящая ладья неслась на «стены Царьграда».

На площадке могла начаться паника.

Но Владимир, стоявший на режиссерской вышке, мгновенно оценил ситуацию. Опасности для людей внутри танка не было — броня защитит. Массовка разбегается — это естественно. А кадр… Кадр был гениальным.

— Не стоп! — заорал он в мегафон так, что перекрыл рев моторов. — Не останавливать съемку! Камеры, работаем! Это атака! Олег сжигает корабли, чтобы устрашить врага!

Степан в небе понял его без слов. Он навел объектив на горящий корабль.

Горящая махина неслась вперед, разбрасывая искры. Парус догорал, каркас обнажался, но движение не прекращалось. Это выглядело как демоническая колесница апокалипсиса.

— Всем лежать! — командовал Владимир массовке. — Страх! Играем ужас! На вас идет огненная смерть!

«Греки» на стенах (статисты) реально испугались. Они шарахнулись от зубцов по-настоящему.

Танк остановился только тогда, когда пламя начало лизать фанерную обшивку борта. Из нижнего люка выскочил чумазый механик-водитель, матерясь. Пожарные расчеты, дежурившие на площадке, кинулись тушить.

— Стоп! Снято! — выдохнул Владимир.

Он спустился с вышки, ноги дрожали. К нему бежал помреж, бледный, трясущийся.

— Владимир Игоревич! ЧП! Сгорела декорация! Трибунал!

— Какой трибунал? — Владимир рассмеялся нервным, счастливым смехом. — Премию дадут. Ты видел этот кадр? Голливуд удавится от зависти. Мы сняли не просто поход, мы сняли ярость.

К нему подошел Степан, спустившийся с крана. Лицо у него было в копоти, но глаза сияли.

— Володя… Ну ты даешь. Я думал, ты остановишь.

— Испугался?

— Я? — Степан хмыкнул. — Я в танке горел, мне привычно. Но красиво, черт возьми. Хильда там, в окопе, молилась, по-моему.

Владимир посмотрел на дымящийся остов ладьи.

— Спишем на боевые потери. Главное — пленка цела.

* * *

Финал снимали на закате. Сцену у ворот.

Специально построенные ворота, обитые медью, возвышались на десять метров. Симонов-Олег, уже без шлема, уставший, прокопченный реальным дымом, держал в руках огромный червленый щит.

Вокруг стояла дружина. Тишина. Только шум прибоя и крики чаек.

— Владимир Игоревич, — спросил Симонов, взвешивая щит. — Какую эмоцию давать? Триумф? Презрение к побежденным? Я же их на колени поставил.

Владимир подошел к актеру. Поправил складку плаща.

— Нет, Николай Константинович. Не надо презрения. И триумфа не надо. Это мелко.

Он посмотрел на крепость, на море, на свою семью, которая стояла за ограждением съемочной площадки. Аля держала на руках сонного Юру. Ваня сидел на плечах у Хильды.

— Сыграйте… усталость и ответственность. Понимаете? Вы прибиваете этот щит не для того, чтобы унизить греков. Вы закрываете им дверь. Вы говорите: «Всё. Сюда война больше не придет. За этим щитом — мой дом. Моя семья. Моя Русь. И пока этот щит висит — их никто не тронет».

Симонов задумался. Его лицо, красивое, лепное лицо советского идола, стало серьезным.

— Щит как заслон… — пробормотал он. — Как граница. Я понял.

— Мотор!

Олег поднял щит. Он не ударил им в ворота с размаху. Он приложил его весомо, тяжело. Взял молот.

Удар. Эхо прокатилось по горам.

Второй удар.

Третий.

Щит повис на воротах. Золотое солнце на красном фоне.

Олег повернулся к камере. В его глазах не было злости. Было спокойствие человека, который сделал тяжелую работу и теперь может отдохнуть.

— Снято! — тихо сказал Владимир.

Он знал: этот кадр войдет во все учебники. Маленков будет доволен — он увидит здесь имперскую мощь. Зрители увидят красивую сказку.

А Владимир видел в этом щите символ своей жизни. Он, пришелец из будущего, построил этот щит вокруг своих близких. Из кинопленки, из лжи, из компромиссов, из таланта. Но этот щит работал.

* * *

Вечером, когда группа праздновала окончание съемок в местном ресторане («шампанское рекой»), Владимир сбежал.

Он собрал своих — Алю, Степана, Хильду, детей — и они ушли на дикий пляж, за мыс.

Развели костер из плавника. Огонь был другим, не таким, как на съемках. Не яростным, а уютным, домашним. Соленая древесина горела разноцветными языками — зеленым, синим.

Юра спал в палатке. Ваня сидел у самой воды, перебирая гальку.

— Папа Степа! Дядя Володя! — вдруг закричал он. — Смотрите!

Он прибежал к костру, сжимая в кулачке серый, обкатанный морем камень.

— Дырка! Камень с дыркой!

— Это «Куриный бог», — улыбнулась Аля, беря камень. — Редкая находка. Он приносит счастье.

— Правда? — глаза Вани загорелись.

— Правда. Если посмотреть сквозь него на луну и загадать желание — обязательно сбудется.

Ваня тут же зажмурил один глаз и уставился в дырочку на полную луну, висящую над морем.

— Загадал? — спросил Степан, обнимая Хильду, которая положила голову ему на плечо.

— Ага.

— Что?

— Не скажу. Не сбудется.

Владимир сидел на песке, обхватив колени. Аля прижалась к его спине.

Он смотрел на море. Черное, огромное, вечное. Оно катило волны на берег так же, как и тысячу лет назад, при Олеге. Так же, как будет катить через тысячу лет.

Всё суета. Империи рушатся. Вожди умирают. Фильмы стареют.

Остается только это. Тепло костра. Рука любимой женщины на плече. Смех ребенка, нашедшего камень с дыркой.

—