Режиссер из 45 III - Сим Симович

подошел, обнял её крепко. — Слушай меня. Со мной ничего не случится. Я вернусь. Я точно знаю, что вернусь. Веришь?

— Верю, — выдохнула она, уткнувшись ему в плечо. — Но мне страшно, Володя.

— Мне тоже. Но это просто съемка. Я тебе обещаю.

Она метнулась к комоду. Достала сложенный вчетверо лист бумаги.

— Возьми. Это Ваня вчера нарисовал. Солнце.

Владимир развернул рисунок. Желтый кривой круг с лучами-палочками и улыбкой.

— Спасибо, — он бережно убрал листок во внутренний карман, ближе к сердцу. — Самый лучший оберег.

Через десять минут он уже сидел на заднем сиденье черного ЗИСа. В машине пахло бензином и дорогим табаком. Рядом сидел Степан. Он был бледен, но, увидев друга, криво усмехнулся.

— Привет, командир. Тоже не спится?

— Привет, Степа. Куда едем, не знаешь?

— Водила молчит как партизан. Надеюсь, не на Колыму. Я теплые носки взял, но для Колымы маловато.

Машина неслась по пустой, заснеженной Москве, пролетая на красные сигналы светофоров. Они ехали не на Лубянку, а на военный аэродром Чкаловский.

* * *

В кабинете начальника аэродрома их ждали. Но не летчики, а человек, которого Владимир меньше всего хотел видеть.

Майор Зарецкий сидел за столом, листая папку. В свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Увидев вошедших, он даже не привстал.

— Проходите, товарищи кинематографисты. Садитесь. Времени мало.

Владимир и Степан сели.

— Сразу к делу, — Зарецкий закрыл папку. — Партия и Правительство поручают вам задачу особой государственной важности. Речь идет о безопасности Родины. О паритете с американским агрессором.

Он сделал паузу, сканируя их лица.

— Мы готовим испытания нового «Изделия». Мощность — беспрецедентная. Ученым нужны данные. Точные, визуальные данные о развитии процесса в первые миллисекунды. Огненный шар, ударная волна, световое излучение.

— Вы хотите, чтобы мы сняли… взрыв? — спросил Владимир.

— Я хочу, чтобы вы сняли рождение новой силы. Сверхскоростная съемка. Цвет. Рапид. Камеры должны стоять максимально близко к эпицентру. Штатные военные операторы… скажем так, они хорошие ребята, но у них руки трясутся. И с трофейной техникой они на «вы».

Зарецкий перевел взгляд на Степана, потом снова на Владимира.

— Вы работали с цветной пленкой «Агфа». Вы знаете немецкие камеры «Цейсс» и «Аррифлекс», которые мы вывезли. Нам нужно настроить оптику так, чтобы она не расплавилась и не ослепла.

— Это полигон? — спросил Владимир. — Семипалатинск?

— Вы слишком много знаете, Леманский. Да. Полигон. Вылетаем через час.

— А Хильда? — вдруг спросил Степан. — При чем тут она? Почему её вызвали?

Владимир обернулся. В углу кабинета, на стуле, сидела Хильда. Он не сразу заметил её в полумраке. Она была в пальто, с чемоданчиком в ногах, и выглядела совершенно потерянной.

— А ваша супруга, товарищ Кривошеев, — усмехнулся Зарецкий, — едет с нами как уникальный консультант по оптике. Камеры, которые мы будем использовать, капризные. Смазка на морозе густеет, юстировка сбивается. Никто лучше нее эти «стекляшки» не знает. Она их собирала.

— Вы с ума сошли⁈ — Степан вскочил. — Она гражданская! Она женщина! Туда, на полигон⁈ Я не позволю!

— Сядьте! — рявкнул Зарецкий. — Здесь не семейный совет, а военная операция. Вы все дали подписку. А насчет позволю…

Он наклонился вперед, и голос его стал тихим, вкрадчивым.

— Скажем так, Степан Ильич. Это ваш шанс. Если вы привезете мне идеальную пленку, если каждый кадр будет резким… Я закрою глаза на некоторые… нестыковки в биографии вашей жены. Она получит чистый паспорт. Полную легализацию. Никаких вопросов про Берлин, про Ригу. Она станет советским человеком с безупречной анкетой. Но если вы провалите съемку… Или если откажетесь…

Он не договорил. Всё было понятно.

Владимир положил руку на плечо друга, заставляя его сесть.

— Мы сделаем, товарищ майор. Мы снимем вам этот шар.

— Вот и отлично. На борт.

* * *

Самолет Ли-2, переделанный под транспортник, летел долго, с дозаправкой в Казани. В салоне было холодно, пахло авиационным керосином и металлом. Иллюминаторы затянуло морозным узором.

Владимир сидел рядом с Хильдой. Она дрожала, кутаясь в пальто.

— Не бойся, — шепнул он ей. — Я знаю, что делать.

— Володя, это бомба? — спросила она одними губами. — Атомная?

— Да.

— Как у американцев? Как Хиросима?

— Мощнее. Намного мощнее.

Альберт внутри него лихорадочно работал. 1951 год. Испытания на Семипалатинском полигоне. Скорее всего, это будет одна из модификаций РДС. Воздушный или наземный взрыв? Если наземный — радиация будет чудовищной. Если воздушный — полегче, но световое излучение сожжет сетчатку за доли секунды.

В 50-е годы к радиационной безопасности относились… философски. Солдаты стояли в траншеях в нескольких километрах. Ученые выезжали на поле через час после взрыва. Люди не понимали, что такое ионизирующее излучение. Они боялись ударной волны и жара. Но невидимую смерть они недооценивали.

— Слушайте меня внимательно, — Владимир наклонился к Степану и Хильде, убедившись, что Зарецкий, сидящий в начале салона, дремлет. — Мы едем в ад. Там будет не просто взрыв. Там будет свет, который проходит сквозь стены. И воздух, который убивает, даже если им просто дышать.

— Ты про радиацию? — спросил Степан. — Нам лекцию читали. Сказали — противогаз надеть и пыль стряхнуть.

— Забудь лекцию. Это детский лепет. Радиация — это пули, которых миллиарды. Они прошивают тебя насквозь. Ломают кровь. Вы должны делать то, что я скажу. Беспрекословно. Даже если майор будет орать.

— Что делать?

— Первое: не смотреть на вспышку. Даже в черных очках. Только через перископ или монитор. Второе: когда всё закончится, ничего не трогать голыми руками. Ни снег, ни камеры, ни одежду. Третье: мыться. Мыться так, чтобы кожу содрать. Я достану спирт.

Степан посмотрел на него с уважением и тревогой.

— Откуда ты всё это знаешь, Володя? Ты же режиссёр, а не физик.

— Я в Берлине читал американские отчеты. Про атолл Бикини. Там люди умирали месяцами. Кровью харкали, волосы выпадали. Ты хочешь, чтобы Хильда облысела?

Степан сжал кулаки так, что побелели костяшки.