Режиссер из 45 III - Сим Симович

коркой спекшегося шлака. Города-призрака больше не существовало. Только руины, торчащие как гнилые зубы.

На горизонте висел Он. Гриб. Гигантский, фиолетово-черный столб, подпирающий небо. Его шляпка медленно вращалась, уходя в стратосферу.

Хильда, увидев это, закрыла рот рукой.

— *Götterdämmerung*… — прошептала она. — Сумерки богов.

Они быстро, бегом, погрузили кассеты в свинцовые контейнеры. Владимир следил, чтобы Степан и Хильда не касались ничего без перчаток.

— В машину! Быстро! Не дышать!

В санпропускнике, куда их привезли, царил хаос. Солдаты, ученые — все были возбуждены, поздравляли друг друга. Кто-то уже разливал спирт.

Владимир нашел душевую. Затащил туда Степана и Хильду.

— Раздевайтесь. Всё снимайте. До трусов. Нет, трусы тоже!

— Володя, ты чего? — Степан пытался шутить. — Стыдно же…

— Стыдно будет, когда у тебя кожа слезет! Вон, одежда! В кучу!

Он сам собрал их вещи — любимый свитер Степана, пальто Хильды — и швырнул в угол, где стоял знак «Радиационная опасность».

— Под воду!

Вода была ледяной, потом пошел кипяток. Владимир тер спину Степана жесткой мочалкой, не жалея сил.

— Трии! — орал он. — Сильнее! Смывай пыль! В волосах, в ушах!

Степан орал от боли и горячей воды, но терся. Хильда в соседней кабинке плакала, но тоже мылась, понимая, что Владимир не шутит.

Владимир достал трофейный немецкий дозиметр (который прихватил с собой тайком). Поднес к волосам Степана. Прибор затрещал как сумасшедший кузнечик.

— Мало! Еще раз! С хозяйственным мылом!

Они вышли из душа через сорок минут. Красные, распаренные, со стертой до крови кожей. Но чистые. Владимир проверил прибором еще раз. Треск был редким, фоновым.

Им выдали казенную одежду — ватники, солдатское белье.

— Мой свитер… — сокрушался Степан, сидя на лавке. — Аля вязала. Шерстяной…

— Я тебе десять свитеров куплю, — жестко сказал Владимир. — А шкуру новую ты не купишь.

Зарецкий прошел мимо, в чистом кителе. Посмотрел на них, как на сумасшедших.

— Вы, киношники, мнительные. Радиация полезна. Она убивает микробов.

Владимир промолчал. Он знал, что через десять лет этот Зарецкий, если доживет, будет умирать в муках от лейкемии. Но Степана и Хильду он этой участи не отдаст.

* * *

Поезд «Семипалатинск — Москва» стучал колесами. Они ехали в отдельном купе мягкого вагона. Пленка, упакованная в спецконтейнеры, ехала в соседнем купе под охраной.

Степан спал на верхней полке. Хильда смотрела в окно на бесконечную, заснеженную Россию.

Владимир сидел у столика, глядя на стакан в подстаканнике. Чай дрожал в такт движению.

Володя вытащил из кармана детского рисунок. Ванино солнце. Желтое, лучистое, доброе.

И вспомнил то, другое солнце. Слепое. Убивающее.

Он, человек из будущего, только что помог создать оружие, которое будет держать мир в страхе следующие полвека. Оружие, которое может убить Ваню и Юру, когда они вырастут.

Но он не мог иначе. Такова была цена билета.

Зато Степан жив. Он не наглотался радиоактивной пыли. Его легкие чисты. Хильда не получит рак щитовидки.

Владимир закрыл глаза. Перед ним все еще стоял этот белый свет.

— Ты спас нас, — тихий голос Хильды.

Тихо открыл глаза. Она сидела напротив, закутанная в казенное одеяло.

— Ты знал, что камера заест? — спросила она.

— Нет.

— Но ты знал, что Степан побежит. Ты знаешь его лучше, чем он сам. И ты знаешь про ту, невидимую смерть. Откуда, Володя?

— Я просто много читал, Хильда.

Она покачала головой.

— Нет. Ты не читал. Ты видел. Я не знаю, кто ты, Володя. Ангел или демон. Но ты наш хранитель. Спасибо.

Она протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её рука была шершавой от жесткой мочалки, красной, но теплой. Живой.

— Спи, Хильда. Всё кончилось. Мы едем домой.

Поезд несся сквозь ночь, увозя их прочь от проклятого места, от полигона, где земля светилась в темноте. Они везли с собой страшную пленку, но сами остались людьми.

Владимир посмотрел на рисунок.

«Пусть всегда будет солнце», — подумал он строчкой из будущей песни. — «Но пусть оно будет только на бумаге. Или в небе. Но не на земле».

Он спрятал рисунок. Альберт внутри него поставил галочку. Еще один уровень пройден. 1951 год начался с адской вспышки, но они не сгорели. Пока не сгорели.

Глава 24

Осень 1951 года в Москве была торжественной и холодной, словно город уже застыл в ожидании чего-то монументального. Ветер гнал по брусчатке Красной площади сухие листья, шуршащие как страницы старых летописей.

Вызов в Кремль пришел, как всегда, внезапно. На этот раз не было ночных звонков и спешки. За Владимиром прислали длинный, лакированный ЗИС в полдень, прямо на студию «Мосфильм».

Его везли не на Лубянку, а в самое сердце империи — в кабинет секретаря ЦК Георгия Маленкова. После смерти Жданова и постепенного ухода Сталина от текущих дел, этот грузный человек с одутловатым лицом и мягкими, вкрадчивыми манерами становился одной из ключевых фигур государства.

Кабинет Маленкова подавлял величием. Дубовые панели, зеленые сукно, портрет Вождя в полстены и тишина, такая плотная, что казалось, здесь не летают даже мухи.

— Садитесь, товарищ Леманский, — голос Маленкова был тихим, почти домашним, что пугало больше, чем крик. — Чай?

— Спасибо, Георгий Максимилианович.

— Мы посмотрели ваш учебный фильм. «Найди шпиона». Впечатляет. И «Сплав» до сих пор в прокате крутят. Вы умеете убеждать, товарищ режиссёр. Умеете создавать… правильную реальность.

Маленков встал, подошел к огромной карте мира на стене.

— Обстановка сложная. Корея, НАТО, американские базы… Они пытаются взять нас в кольцо. Они говорят, что Россия — это варвары, что мы понимаем только силу, что у нас нет истории, кроме лаптей и бунтов. Нам нужно ответить. Не нотой МИДа. А искусством.

Он повернулся к Владимиру.

— Товарищ Сталин перечитывал недавно историю Византии. И обратил внимание на фигуру князя Олега. Вещий Олег. Собиратель земель. Тот, кто не побоялся бросить вызов самому Царьграду — центру тогдашнего «цивилизованного мира». И победил.

— Вы хотите фильм об Олеге? — догадался Владимир.