Режиссер из 45 III - Сим Симович

— Думаю, что мы взяли свой Царьград, Аль.

— Какой Царьград?

— Счастье. Самая неприступная крепость в мире. Но мы повесили на неё свой щит.

Он достал из кармана бутылку крымского портвейна, открыл пробку.

— Давайте выпьем, — сказал он. — Не за кино. И не за Олега. За этот камень с дыркой. Пусть он смотрит за нами.

Они пили густое, сладкое вино, передавая бутылку по кругу. Море шумело. Звезды падали в воду.

Где-то там, на севере, была холодная Москва, интриги, атомные бомбы, Сталин. Но здесь, в круге света от костра, время остановилось.

Владимир Леманский, режиссер своей судьбы, знал: впереди еще много штормов. 1952 год, дело врачей, смерть Вождя… Будет страшно.

Но сейчас у него был Щит. И он знал, что этот щит выдержит любой удар.

— Ваня, — позвал он. — Дай посмотреть.

Мальчик протянул ему камень.

Владимир осторожно заглянул в маленькое отверстие, пытаясь разглядеть что-то сквозь густую тень. Луна, висевшая высоко в безоблачном небе, казалась невероятно большой и яркой. Её холодный свет мягко освещал окружающий мир, делая его почти сказочным.

«Пусть они живут», — загадал он беззвучно. — «Пусть просто живут».

Он вернул камень ребенку.

— Береги его, Иван. Это твой пропуск в будущее.

Глава 25

Крымский сентябрь 1951 года выдался таким, каким его описывали поэты Серебряного века, но в реальности он был даже лучше. Это было время, когда солнце перестает быть яростным палачом, выжигающим всё живое, и превращается в щедрого художника, заливающего мир густым, теплым золотом.

«Бархатный сезон» — странное словосочетание, но именно здесь, в Судаке, Владимир понял его истинный, тактильный смысл. Воздух действительно был как бархат: плотный, мягкий, обволакивающий кожу, пахнущий йодом, нагретым можжевельником и сухой, горькой полынью.

У съемочной группы был выходной. Настоящий, редкий выходной посреди производственного ада, выбитый Владимиром у директора картины под предлогом «акклиматизации пленки» (на самом деле — акклиматизации душ).

Они жили в маленьком белом домике с черепичной крышей на окраине Уютного, почти у самой Генуэзской крепости. Домик принадлежал местному греку-рыбаку, который с радостью сдал его «московскому барину» за умеренную плату.

Утро началось не с будильника, а с крика чайки, нагло усевшейся на подоконник открытого окна.

Владимир открыл глаза. Потолок был беленым, неровным, по нему бегали солнечные зайчики — отражение моря, плещущегося в ста метрах от порога.

Рядом спала Аля. В этой южной, расслабленной атмосфере она изменилась. Исчезла московская бледность, сменившись ровным золотистым загаром. На носу и плечах высыпали веснушки, о существовании которых Владимир и не подозревал. Волосы, выгоревшие на солнце, разметались по подушке каштаново-рыжим веером.

Она спала глубоко, спокойно, чуть приоткрыв губы. В её сне не было тревоги, не было ожидания ночного звонка, не было страха за мужа. Был только шум прибоя.

В ногах, в своей маленькой кроватке, сопел Юра. Ему шел третий год, и он был в том счастливом возрасте, когда мир состоит исключительно из открытий: жук — это чудо, волна — это зверь, а камушек с дыркой — сокровище.

Владимир осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами старой кровати, встал. Босые ноги коснулись прохладного дощатого пола. Он накинул легкую рубашку, вышел на веранду.

Вид, открывшийся ему, стоил всех Сталинских премий мира.

Слева громоздилась Крепостная гора с зубцами древних стен, похожая на спящего дракона. Прямо перед ним расстилалось море — бескрайнее, утреннее, еще не ярко-синее, а нежно-бирюзовое, с серебряной дорожкой от солнца. И горы, уходящие к Новому Свету, окутанные легкой лиловой дымкой.

Владимир вдохнул этот воздух полной грудью. Он был вкусным. В нем смешались соль, запах кипарисов и аромат кофе, который варила хозяйка в летней кухне по соседству.

— Доброе утро, — тихий голос сзади.

Аля вышла на веранду, кутаясь в тонкую шаль. Она была босиком, сонная, теплая.

Владимир обернулся, подхватил её, усадил к себе на колени в плетеное кресло.

— Доброе, — он поцеловал её в макушку, пахнущую солнцем и сном. — Как спалось, царица Тавриды?

— Без сновидений. Вообще. Закрыла глаза — открыла, а тут рай.

Она положила голову ему на плечо, глядя на море.

— Знаешь, Володя, мне кажется, я в прошлой жизни была чайкой. Или дельфином. Мне здесь так спокойно… Будто я домой вернулась.

— Может быть. Греки верили, что море смывает всё плохое. Все грехи, все печали.

— Значит, мы сейчас безгрешные?

— Абсолютно. Сегодня мы просто люди. Не лауреаты, не граждане, не строители коммунизма. Просто ты, я и море.

* * *

После завтрака — ленивого, состоящего из свежего лаваша, козьего сыра и огромной кисти винограда «Мускат», купленной на рынке, — они решили отправиться в путешествие. Недалеко, в Новый Свет.

— Там тропа Голицына, — рассказывал Владимир, намазывая Юре нос сметаной, чтобы не обгорел. — Князь Голицын прорубил её в скалах для царя Николая. Там гроты, можжевеловая роща. Воздух такой, что его врачи прописывают вместо лекарств.

Они шли пешком, не спеша. Владимир нес Юру на плечах, Аля шла рядом в соломенной шляпке с широкими полями, похожая на героиню чеховского рассказа, только счастливую.

Дорога вилась серпантином над морем. С одной стороны нависали скалы теплых охристых оттенков, с другой — обрыв и сияющая бездна воды. Цикады стрекотали так оглушительно, что казалось, воздух звенит от напряжения.

— Смотри, Аль, — Владимир указал на искривленное дерево, растущее прямо из камня. — Это древовидный можжевельник. Ему лет пятьсот, не меньше. Он видел генуэзцев, турок, русских царей, революцию, войну… А ему всё равно. Он просто растет и дышит.

Аля подошла к дереву, провела ладонью по теплой, шершавой коре.

— Я хочу быть как этот можжевельник, — сказала она задумчиво. — Чтобы корни крепко держались за скалу, и никакие ветра не могли сорвать.

— У тебя есть корни, — Владимир перехватил поудобнее ногу сына. — Я — твоя скала.

— Ты — мой океан, Володя. Скала — это что-то неподвижное. А ты живой.

Они вошли в можжевеловую рощу. Запах здесь изменился. Он стал густым, смолистым, пряным. Фитонциды, которые выделяли эти древние растения,