Переворот с начинкой - Ирек Гильмутдинов

стал его первым носителем. Я стал тем, кого нельзя убить. Тем, кто обрёк свою команду на вечное прозябание в этих телах-марионетках. Я стал стражем груза, который я же и украл. Стражем своей собственной тюрьмы.

— Но почему Вы живы, а они нет?

— Потому что сыворотка, что я вколол себе, была в одном экземпляре, а те, что они нашли в другом ящике, были другие. Они, видя, что я на глазах преображался, спешно стали вкалывать её себе. Вот только я сохранил разум, а они нет. Моя команда попыталась меня убить, но убил их я и съел.

И вот я здесь… Сколько ты там сказал, прошло?

— Тысячу семьсот лет.

— Уже тысячу семьсот лет заперт с призраками, которых создал своими руками. И эти железные солдаты снаружи... Они ждут приказа и не выпускают меня. Пытался угрожать им, но им плевать. Стоило кому-то из нас выйти, то они тут же убивали его.

— Но Вы же бессмертны. Почему не попытались прорваться? — Рассмеялся.

— Потому что не бессмертен. Я же не сразу убил своих товарищей, сначала запер их. Как-то раз одного выбросили наружу, чтоб посмотреть, как среагируют големы, так они его сожгли. Но перед этим они выстрелили в него каким-то дротиком, и он в миг стал обычным. Я испугался и скрылся внутри корабля. Заминировав выходы.

Так что перед собой, Кайлос, ты видишь не великого грабителя. Не бессмертного злодея. А дурака, который украл свой собственный гроб и заперся в нём навеки. И теперь ты здесь. Скажи, ты пришёл стать новым надзирателем? Или... чтобы наконец-то выключить свет?

— Ни то и не другое. Мне нужна карта, — я достал фрагменты и показал ему. — Видели Вы что-нибудь такое?

— Да. Видел. Это ж... забыл. Но такой кусочек у меня есть. Мне как-то отец передал его с наказом хранить. Я не знал, что там, и он не говорил, а потому повесил в рамку на память об отце, что сгинул в лагерях исправительно-тихих, — Воронов заржал.

— Ты что, проделал весь этот путь из-за клочка бумаги, который ничего не значит?

— Да. И я был бы рад, если бы Вы мне его отдали. Готов заплатить едой или золотом.

— Да так её бери, я не то чтоб сентиментален. Она в моей каюте висит, — отмахнулся он от меня и принялся за бутерброды. Я же завалил едой стол. Но при этом в моей голове не укладывался рассказ. Неужели всё это ради одной ампулы? Вряд ли её секрет был утерян. Тем более что в тот момент империя вполне себе жила и процветала.

Мои сидели и молча наблюдали за мной. Я же встал и пошёл к ящикам.

— Капитан Воронов, — голос прозвучал тише, чем я ожидал, затерявшись в металлическом гулком чреве корабля. — А где тот артефакт, что вы нашли в трюме «Сангуина»?

Эйлас, погружённый в созерцание свалившегося на него счастья в виде горы бутербродов, медленно поднял взгляд. Годы, проведённые в ледяной ловушке, выгравировали на его лице сеть морщин, каждая из которых казалась отметиной вечности. Он, похоже, пытался вспомнить, кто мы такие и что тут делаем.

— Вон в том контейнере, — он махнул рукой в сторону дальнего угла, где массивный ящик из матового металла сливался с тенями.

Я приблизился. Пальцы скользнули по холодной поверхности, отыскивая скрытые механизмы. Последовал лёгкий шипящий звук, и защитная панель плавно съехала в сторону. Внутри, покоясь на мягком ложементе из поглощающего материала, лежал слиток. Сорок на двадцать сантиметров, его гладкая поверхность отливала тусклым металлическим блеском. Даже сейчас я чувствовал исходящую от него лёгкую, почти неосязаемую вибрацию, будто внутри билось каменное сердце.

Но моё зрение, обострённое магией, уловило то, что скрывалось от обычного глаза — едва заметную линию, тончайший шов, деливший объект пополам. Я обошёл ящик, отыскивая скрытые защёлки. Не найдя их, я упёрся пальцами в щель и с усилием дёрнул на себя.

Раздался глухой щелчок. Одна половина слитка осталась лежать в ящике, пустая и безжизненная. В моей же левой руке замерла вторая часть, и в её центре, подобно заточённому светилу, пылал кристалл. Его грани испускали пульсирующий багровый свет, от которого по коже бежали мурашки. Он был огромен, больше любого из тех, что мне доводилось видеть. А от исходящей от него мощи слезились глаза и звенело в ушах. Стало ясно — металлический корпус был не просто защитой, а мощнейшим экраном, сдерживавшим колоссальную энергию, что дремала внутри.

— Эйлас, — я повернулся к капитану, и кристалл в моей руке будто отозвался низким гудением. — Скажи... ты знаешь, что это?

Воронов наморщил лоб, в его потухшем взгляде мелькнула искра узнавания. Он медленно, будто против воли, кивнул.

— Отец... показывал мне как-то на головизоре нечто подобное, — его голос был хриплым шёпотом. Он отложил бутерброд, и его пальцы бессознательно сомкнулись в кулак. — Он называл его «УКОБИ» — Управляющий Кристалл Обороны и Безопасности Империи.

В тот миг в моём сознании, словно по мановению волшебной палочки, сложился пазл. Картина была одновременно гениальной в своей простоте и чудовищной в последствиях.

Империя знала. Она предвидела угрозу, нависшую над миром, и пыталась спасти своё сердце, переправив его в тайное убежище, где демоны не достанут его, и они смогут отбиваться от врага, даже если все люди падут. Но корабль с её главным защитником на борту был перехвачен слепцом, жаждавшим золота. И в тот миг, когда Эйлас Воронов похитил этот алый кристалл, гигантская машина имперской обороны замерла. Големы, стражи, целые оборонительные комплексы — все они оказались парализованы, лишённые команд. Они застыли, как и эти солдаты у входа в пещеру, способные лишь выполнять последние полученные приказы, безучастные к агонии мира, который должны были защищать.

— Получается... это мы... я... — голос Эйласа прервался. Он смотрел на меня, и в его глазах читался леденящий душу ужас. — Мы убили целый мир?

Я встретил его взгляд, и груз этой невообразимой истины на мгновение пригнул меня к земле. Как могла судьба миллиардов зависеть от прихоти одного человека и блеска камня? Почему не защитили? Почему не дали конвой? Неужели они думали…

— Получается, что так, — проговорил я, и слова показались мне чужими, бесконечно малыми перед лицом такой катастрофы. Мир, целая цивилизация пала не от рук демонов, а из-за алчности и одного-единственного кристалла, что сейчас пылал в моей руке,