Год урожая 4 - Константин Градов

Пятый год. Не привычка — жизнь.

Я доел щи. Вымыл тарелку. Сел рядом с Валентиной, взял из её стопки одну тетрадку (шестой класс, сочинение: «Моё любимое время года», подписана аккуратным почерком «Иванова Лена»), прочитал. Зима. Лена любила зиму за то, что «зимой всё чистое и тихое». Валентина кивнула:

— Лена — хорошая. Чувствует.

— Да, — сказал я. И добавил: — Как и наша.

Валентина посмотрела на Катю. Катя увлечённо что-то правила в своей тетрадке, грызла карандаш. Валентина улыбнулась уголками губ. Я — тоже.

Ходики тикали дальше. Январь восемьдесят четвёртого шёл к концу. Впереди — февраль, и то, о чём я знал, и чего ждал с ужасом и облегчением одновременно.

Но пока — это. Пятый год. Пятый январь. Пятая зима.

Жизнь.

Глава 23

Я знал дату. Девятое февраля восемьдесят четвёртого года.

Знал с марта семьдесят восьмого, когда попал в это тело. Знал с того момента, когда впервые осознал: я — из будущего, и будущее мне известно. Даты советской истории я помнил не идеально (кто помнит идеально?), но ключевые — да. Смерть Брежнева — десятое ноября восемьдесят второго. Смерть Андропова — девятое февраля восемьдесят четвёртого. Смерть Черненко — десятое марта восемьдесят пятого. Эти три даты в моей голове сидели как три гвоздя, вбитые в доску: не забывались, всегда были на месте.

Десятого ноября восемьдесят второго я сработал правильно. Я знал — и я готовился. Бухгалтерию закрыл за две недели до. Документы подшил, проверки прошли, когда пришли андроповские ревизоры — показывать было что, и показывать нечего было стыдиться. Это был мой первый «обратный отсчёт» в этом теле, и он получился.

Теперь — второй. Девятое февраля. До него оставалось, когда я начал считать, тридцать восемь дней. Потом тридцать семь. Тридцать шесть. Я не отмечал их в календаре (не хотел, чтобы кто-то увидел), но они отсчитывались у меня в голове сами собой, как тикали ходики на нашей кухне. С отличием: ходики можно было заглушить, положив на них одеяло. Этот счёт — нельзя.

Двадцать пятого января Андропова по телевизору не показали. Опять. Третью неделю подряд. Официально — «плановая госпитализация» в ЦКБ. Неофициально — диализ, реанимация, аппараты, которые поддерживали жизнь в теле, которое уже не хотело жить.

В «Правде» второго февраля вышла статья о внешней политике СССР. За подписью «Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов». Я прочитал её в правлении, залипая глазами на подписи. Ни один человек, читающий внимательно, не мог не заметить: ни одной новой мысли, ни одного нового факта, ни одного живого оборота. Текст — компиляция из речей за предыдущие пятнадцать месяцев, слеплен аппаратом. Но подпись — его. Значит, либо подписал в больнице (вероятно), либо подписал заранее и оставили на случай (возможно), либо за него подписали и публикуют, как будто он ещё работает (тоже возможно, это советская традиция).

Это всё были знаки. Для тех, кто умеет читать. В советской прессе умели писать — шифром. И умели читать — между строк. Никто прямо не скажет «генсек при смерти», но если за месяц нет ни одного интервью, ни одной фотографии, ни одного живого кадра, ни одного выхода на публику — значит, при смерти. Все это знали. Но никто не говорил.

Кроме меня. Мне говорить было с кем — с самим собой. И я готовился.

Первое, что я сделал — повторил ритуал ноября восемьдесят второго. «Документальный бункер.»

Простое правило: при смене власти самое опасное, что может случиться с «экспериментом», — ревизия. Новые люди хотят показать активность, и старые «эксперименты» — лёгкая мишень. Особенно если в них найти формальные нарушения. Хозрасчёт, магазин, переработка, университет — каждое из этих направлений в девяносто восьмидесяти процентах случаев можно было формально прицепить к какому-нибудь пункту советского законодательства или устава.

Защита — бумаги. Чистые, полные, проверенные. К каждому эксперименту — своё дело: постановление обкома (под которым всё это оформлено), пояснительная записка (моя, объясняющая правовую базу), отчёты (Зинаиды Фёдоровны, с приложениями), согласования (Мельниченко, Сухорукова, Стрельникова, плюс копии писем в Москву), инспекционные акты (Дымов, положительный отчёт, Стрельниковская печать), публикации (статья Лещенко в «Известиях», копии в отдельной папке). Всё это должно быть сведено в одну точку, в один сейф, в один архив.

Я начал двадцать шестого января. Попросил Зинаиду Фёдоровну собрать всё по бухгалтерии (не объясняя зачем; она сделала не переспрашивая). Собрал с Нины — партийные документы и протоколы. От Люси — переписку. Сам — свою рабочую тетрадь за пять лет (закладки на ключевые совещания, на решения, на принципиальные разговоры; тетрадь плотная, потрёпанная).

За три дня всё было разложено по папкам. Шесть папок: «Хозрасчётный эксперимент», «Подрядный метод», «Переработка», «Магазин (пункт реализации)», «Университет (повышение квалификации)», «Сеть хозяйств (методическая помощь)». В каждой папке — документы в хронологическом порядке, на каждом — штамп колхоза, дата, подпись. В начале каждой папки — краткая справка: что, когда, на каком основании, с какими результатами. В конце — «проверено Зинаидой Фёдоровной», её подпись, печать.

Ещё одна папка, седьмая — «Личная». Туда я положил то, что могло пригодиться при самых жёстких проверках: орденская книжка, наградные документы, командировки (за пять лет их накопилось немало, командировочные удостоверения все сохранены), положительные характеристики (от Сухорукова, от Мельниченко, от Стрельникова в виде писем-благодарностей за выполнение заданий). Бумажная стена для личной защиты. Стандартная советская практика: если что — подкладываешь стену, показываешь, что ты — не «уклонист», а «передовик».

Поставил все папки в свой сейф в кабинете (сейф был новый, установили в прошлом году, после того, как орден получил: орден требовал хранения, и Нина настояла). Закрыл на ключ. Ключ — в кармане. Запасной ключ (такой всегда есть, я не идиот) — дома, в ящике стола у Валентины.

Всё. Бункер готов.

Зинаида Фёдоровна, когда я принёс ей последние документы для подписи, посмотрела на меня и спросила ровно:

— Павел Васильевич, что-то случится?

— Возможно, Зинаида Фёдоровна.

— Понятно.

Больше ни слова не сказала. Подписала всё, расставила печати, убрала копии в свой архив (у Зинаиды Фёдоровны был свой архив — отдельный от моего, в бухгалтерии, на полке за стеклом, под замком). Зинаида Фёдоровна к этому моменту уже два года жила в режиме «Павел Васильевич чего-то ожидает, я не спрашиваю, я готовлюсь». Режим оказался эффективным.

Второе января — это был не обычный понедельник, а день, когда Стрельников позвонил.

Рано утром. В семь сорок. Я ещё пил