Громов: Хозяин теней 2 - Екатерина Насута

Что…

Только в глубине души я знал, что убил его. Все мы, что с той, что с этой стороны, его убили. И кажется, знал один лишь я.

Денег матери мы собрали.

Отправили с курьером, потому как… дерьмо. Не мог я ей в глаза посмотреть. И деньги… понимал, что не заменят сына. И вообще деньги — это хрень полная. А вот мальчишка…

— С тебя всё и начало разваливаться, — говорю ему. — Тогда и… полезло… разное.

Дурь.

Водяра.

И желание доказать себе, что всё правильно. А закончилось… похоронами. Всех. По очереди. И я последний, получается.

— Я последний, — я смотрю в чёрные глаза. — Получается, я самый живучий. Или везучий. Но теперь вот… пришёл. Забирай.

— И стрелять не станешь?

Он склоняет голову, разглядывая меня с интересом.

— Не стану… честно. Ты в своём праве. Мы… не должны были убивать детей.

— А взрослых?

— Со взрослыми сложно. Порой такое дерьмо случается, что… хотя, наверное, убить — это проще, чем научиться жить. Я вроде и научился. В последние годы я ж никого…

Было бы чем гордиться.

— Хотя… иначе давил. Но тут уж бизнес… бизнес — дело такое… пусть без ствола на затылке, но вот…

Как ему, который так и остался ребенком, рассказать о взрослой жизни. И надо ли что-то рассказывать. Смысла в этом немного. И слов подходящих нет.

Он улыбается.

Так… губы тянутся в стороны, а между них — оскал. И главное, зубы-то совсем нечеловеческие. Тонкие, что иглы, загнутые вовнутрь.

И улыбка предвкушающая.

А пальцы детские уже вцепились в мои плечи и мальчишка тянет меня к себе. В глазах — радость. И предвкушение. И рот его раскрывается так, что я вижу нити слюны, протянувшиеся меж зубов.

— Пра-а-авильно, — в голосе его прорезаются шипящие ноты. — Надо платить, Громов. За всё надо платить…

И капли слюны разлетаются в стороны. Они касаются кожи, которая немеет. А я понимаю, что, кажется, сейчас меня просто-напросто сожрут.

И что эта тварь — она и близко не человек. И совершенно точно она — не тот мальчишка.

Она…

Что она такое?

Не важно. Главное, что я пошевелиться не способен. А человеческое лицо оплывает, превращаясь в шипастую харю. Обманули дурачка на четыре кулачка.

Помни, кто ты…

Не важно имя.

Род тоже. На хрен род. Главное, что я — это я. И я так просто не сдамся. Мальчишка — одно дело. Он в своём праве. А эта хрень — совсем другое.

— П-попался, — чуть заикаясь говорит тварь и разевает рот шире, ещё шире. Человек так не может, чтобы верхняя часть головы почти запрокинулась. Это что-то змеиное. Мерзкое.

И главное, хихикает.

Довольный.

Пускай.

Пальцы дёрнулись. И я потянулся к тени, которая пряталась, потому что эта тварь была сильнее. И я вдруг увидел её глазами Тени, не только человеческое тело, но и остальное. Человеческое — это так, мелочь, это как кукла, которую надели на палец. И остальные там тоже, те, кто встречался, куклы. И они замерли, покачиваются. Просто пальцев у твари больше, чем у человека. На всех хватит.

Посмотрим.

Она вытягивается… и чувствую, как кольца уже змеиного тела обвивают меня. А я… я силу тяну, какая есть. Немного, но… без боя сдаваться — это не моё.

Это…

Дерьмо, чтоб без боя.

И силу вкладываю в револьвер, всю, какая найдётся, до последней капельки. А голова твари с раззявленной пастью зависает надо мной. И начинает опускаться. Медленно так, действуя на нервы. Ей хочется, чтоб я боялся?

Побоюсь.

Мне не сложно, если так-то.

И даже почти получается. Только злости всё равно больше, чем страха. И эта злость возвращает возможность двигаться. А ещё сила, которую я уже выкачиваю из тени. И та покорно отдаёт.

Куда ей деваться.

Раз.

Пальцы стиснуть.

Два. Дёрнуть руку за мгновенье до того, как тяжёлые кольца сожмутся настолько, что лишат меня возможности дышать.

Три.

Ещё рывок. И вверх. И всю оставшуюся обойму выпустить в раззявленную пасть. Отдача больно бьёт в запястье, отзываясь во всей руке. Оцепенение мешает, но я стреляю.

Я, мать вашу, не козочка на верёвочке…

Голова разлетается полупрозрачными каплями. И тварь воет. Та, которая прячется под землёй. Кольца стискивают меня так, что тело трещит. А потом распадаются.

И у меня получается откатиться.

— Тащи! — ору я Тени, которая рядом. — Куда угодно, только отсюда…

Пока те мертвецы, стоящие неподвижно, не очнулись.

И тень подныривает под меня, а я обхватываю шею руками. Всегда мечтал научиться ездить верхом, а вот всё как-то не получалось… тело у тени узкое. И сзади раздаётся рёв. А ещё земля начинает трястись, подниматься, как и то, что находится под ней.

Вперёд.

Или…

Тень посылает вопрос, но не понимаю, чего она хочет. Или… силы? Пускай. Один хрен тут сожрут. И я выгребаю жалкие крохи, и револьвер в руке становится туманом, и сам я почти… становлюсь?

В процессе?

Главное, следом размывает и её.

И мы проваливаемся.

В бездну?

В ад?

И где черти со сковородками? Нет, вокруг туман.

Кладбище?

Савка?

Только сейчас я не спешу, потому что Савка может быть не Савкой. Один раз обманули, это верно, но дураком буду, если позволю и во второй. А я не дурак… не хочу быть дураком.

— Дядя Савелий? — Савка тоже не спешит подойти.

Он не один.

Надо же, она красивая, его матушка. Очень. Мама в целом не может быть некрасива. Это основа основ, но теперь и я любуюсь. С такого лица только иконы и писать.

Может и писали.

Волосы тёмные. Глаза вишнёвые. Кожа смугловата, и чудится в чертах что-то восточное и в то же время — наше, родное.

— Савелий? — я всё же не спешу делать шаг. И удивляюсь, что голос мой звучит как-то по-детски звонко.

— Я… я попрощаться пришёл, — Савка отпускает руку мамы и подбегает ко мне. Он обнимает, а я понимаю, что мы с ним — одного роста. А ещё… моих детских фотографий и не осталось. Кому их хранить было? Точно не папане. А то, что мамино, с нею и ушло. Но почему-то мне кажется, что мы с Савкой похожи, если не как близнецы, то всяко как братья.

— Мама твоя?

— Она.

— Ты… скажи, что она всё правильно сделала. Что нет её вины.

Я знаю, что женщина слышит. И в глазах её читаю: она поняла. Всё поняла, когда тот, кто обещал помощь, исчез с книгой и деньгами.

— Что иначе вас