Громов: Хозяин теней 2 - Екатерина Насута

И вспомнилась та хижина на берегу реки, где открылась полынья. И того несчастного… их бы тоже пытали. И её, и Савку, потому что на мать проще всего надавить через ребенка.

— Ты их найдёшь?

— Да я, признаться… и сам уже, кажется, того…

— Вернёшься.

— Лучше бы тебе…

Савка помотал головой и отступил.

— Мама ждёт.

— Мама… она ведь не откажется отпустить тебя. Если любит. А она любит. Она вон ничего не пожалела, ни денег, ни драгоценностей. Всё отдала, чтобы ты жил.

И моя точно так же поступила бы.

А может, и поступила. У неё не было ни драгоценностей, ни денег особых, но она жилы рвала, тянула меня. Не отправила в детдом, ввиду сложной финансовой, как некоторых. Вычерпала себя до дна.

— Нет, — Савка серьёзен. — Пойми, я уже мёртвый был тогда. Ушла душа. А назад… это как… не знаю, силой запихали в тесную бочку. И ты там ни шелохнуться, ничего-то сделать не можешь. Иногда и полегче, но с каждым часом хуже и хуже… и будто совсем дышать никак. Да и не получится у меня. Я не такой, дядька Савелий. Я не справлюсь…

Он отступил и руку мою выпустил.

— А ты найди их. Пожалуйста.

— Я…

— Найди, — повторил Савка с нажимом. И шагом одним оказался рядом с женщиной, которая обняла сына. И кивнула мне, чуть улыбнувшись, будто… благословляла?

На что?

На то, чтобы занял тело её сына?

Это всё равно неправильно! Я хотел было шагнуть, только кладбище выплюнуло туман.

Нет.

Снег.

Вьёт. Кружит. Ревёт. Замело всё так, что ни пути, ни дорожки… а я стою посреди бури дурак дураком в пятнистой шубке, отданной кем-то там. Шубка была из искусственного меха, коричневая в белые пятнышки. И поверх мама повязывала платок, чтоб шапка не сваливалась и ветром под неё не задувало.

Память ясная-ясная.

И рукавицы эти вязаные тоже мои. На них налип снег, отчего кажется, будто чешуёй покрылись. В левой веревка…

От санок.

Моих санок.

— Покатаешь? — раздаётся тихий женский голос. — Ты обещал когда-то…

Глава 31

Мама.

Я точно знаю, что это не она. Но… мама. Казалось, забыл, как она выглядит. А нет, неправда. Выходит, действительно в памяти хранится всё. И кто бы ни вытащил это из моей, я ему благодарен.

Потому что…

— Мама, — выдыхаю, и облако пара повисает на мгновенье. А буря успокаивается. Остаётся лишь снежная гладь во все стороны. — Ты пришла за мной?

И стыдно.

Я здоровый. И давно уже не нуждаюсь в маме. Наверное, не нуждаюсь… или всё-таки? Я хочу снова её обнять. Прижаться. Уткнуться лбом в живот и стоять так вечность, вдыхая родной запах, который обещает покой. Губы дрожат, и кажется, ещё немного и я разревусь.

Как будто мне шесть.

Или того меньше.

В носу щекочет.

— Так покатаешь? — на ней тоже шуба, старая, слишком большая, и потому фигура мамы кажется слегка несуразною. Голову платком обмотала, серым. — Или лучше сам садись.

И смеется снова.

Она редко смеялась. В последние годы вовсе ходила хмурая. Теперь-то понимаю, что и проблемы, и здоровье, наверняка, подводило. Усталость… а смех у неё всё одно красивый.

— Далеко увезёшь? — я заставляю себя поднять руку. — Спасибо, что вот так… говорят, ты страшная. Старуха с косой…

— Могу и так, — соглашается она. — А ты догадливый.

И мама рассыпается снеговым пухом, тот же вылепляет другую фигуру. Она высока и полупрозрачна, будто изо льда сотворена.

Она… прекрасна, пожалуй.

Само совершенство.

Такою, должно быть, казалась Снежная королева бестолковому мальчишке. И я, как он, кланяюсь. Я становлюсь на колено и говорю:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что позволила опять её увидеть. И вряд ли там, за чертой, мы встретимся. Но я готов, если так-то…

— К чему?

— К смерти.

— Так и сразу?

— А есть варианты?

— Не хочешь умирать?

— Не хочу. Будто кто-то хочет, — отвечаю и ловлю себя на том, что с богами так не разговаривают. А ещё поднимаюсь.

— Ты не поверишь, сколькие хотят… даже если не решаются сами, то зовут и просят, — она отвечает это серьёзно. — И куда реже встречаются те, кто пытается жить вопреки всему.

— Как я?

— Как ты.

— Но… что это меняет?

— Многое, — мне протянули руку. — Идём?

И я касаюсь пальцев.

Идём.

Шаг.

И тропа, скорее даже тонкая нить, пронзившая тьму. А в ней звёзды дрожат. И откуда-то я знаю, что эти звёзды — миры. И каждый уникален. Каждый… не бывает одинаковых миров. Как и людей.

Но вот и наш.

Больничка.

Палата.

И я на кровати. Жалко выгляжу. Тело теряется на фоне простыней.

— Пришла показать, как умру?

— Не обязательно, — она не отпускает руку. — Ты можешь выбрать. Так получилось, что есть два тела.

— Это и… Савкино?

Я понимаю всё быстро. И она кивает:

— Верно.

— Что с ним сделали?

— Проклятье отделило душу от тела. И душа ушла, а тело осталось. Тело вполне способно жить и без души…

— Тот человек? С книгой?

— Он.

— Чтобы выманить книгу? Что это за книга? То, что там запретное знание, я уже дошёл. А вот это… неизвестный язык и кровь тварей…

— Кровь тварей и не только их, — она меняется. Уходит полупрозрачность и тело обретает плотность. Она становится ниже и шире. И серый халат младшего медицинского персонала сидит на ней несколько криво. Она… не медсестра.

Санитарка?

— Это ты приносила лилии?

— Я.

— И ты… устроила это вот? Обмен… меня туда… зачем? Чтобы он не умер?

— Чтобы они все не умерли. Хотя и не совсем я. Здесь я мало что могу. Но уж больно удачно всё сложилось.

Она тянет меня за руку, и мы входим в палату. Я, лежащий на кровати, то ли сплю, то ли пребываю в полной отключке. Приборы попискивают, поблескивают то белизной, то зеленью. Циферки вон какие-то мигают. Стало быть, в тот раз откачали.

— Они — это Громовы?

— Когда-то давно случилось так, что равновесие было нарушено. Миры столкнулись. И кровь их смешалась, связав воедино.

— Ты про ту катастрофу? Которая там?

Там, тут… мямлишь, Громов.

— Да, — она понимает и так. — Это было бедой не только для людей. Люди манили моих детей, но те не могли существовать в мире яви…

Спрашивать, что за катастрофа случилась, думаю, особого смысла нет. Разве что в рамках познания мира. Но мне сейчас с собой бы разобраться.

— Восстановить эту границу… сложно, да?

Тоже идиотский вопрос.

Это у меня от близости силы мозги плывут