Дети Памяти - Адриан Чайковски

разрывы в развивающихся системах. — Внезапные настроения и эмоции, окрашивающие всю местную погодную систему. Миранда думает о Керн в её пещере, что бранит небо и слышит, как оно бранит её в ответ. Что она натворила?

Затем они усаживают Лифф ужинать. Фабиан подаёт девочке миску, а затем отводит Миранду назад.

— Порция, кажется, пошла дать весть родителям, — говорит он. — А утром я смогу отвезти её домой на тракторе. Ему всё равно не помешает хороший пробный прогон, после ремонта.

Миранда таращится на него.

— Её родителям. — Переводя взгляд с Фабиана на Лифф и обратно. Девочка кивает — не так далеко за пределами слышимости, как думала Миранда.

— Они будут волноваться, — заявляет Лифф. — Они не знают, куда я пошла. Куда мы пошли.

— Порция просто скажет, что был несчастный случай, но она в порядке. Может, они даже сами приедут сюда за ней, — объясняет Фабиан.

— Не приедут, — пусто говорит Миранда. Справедливо: это не обязательно то, в чём Фабиан был бы сведущ. Но сама Лифф должна была бы прямо сейчас указать на кое-какие базовые логические ошибки в его предположениях. Вот только она просто кивает в такт, будто её родители не мертвы уже два года как, оставив её жить с угрюмым, мизантропичным дядей, которому, вероятно, было не особо дело, где она, пока работа по хозяйству не оставалась несделанной. Потому что жизнь на Имире была тяжела, и люди умирали примитивными, бессмысленными способами, ровно будто они когда-то и не жили на космическом корабле, странствующем меж звёзд. Хотя Миранда прекрасно знала, что космический корабль может представлять собой просто иной набор способов умереть, все равно лишённых большего смысла перед лицом безучастного космоса.

Если Лифф хотела притворяться перед Фабианом, что те родители всё ещё живы… Ей приходилось учитывать, что, даже если ведьма и есть, это не значит, что Лифф не даёт трещину под тяжестью полученной травмы. Она была всего лишь ребёнком, а Имир был ужасным, безотрадным местом для того, чтобы расти.

Мы должны спасти этих людей, думала она. Большое обсуждение, которое им всем предстояло провести, скорее рано, чем поздно. Им нужно было раскрыться перед людьми Имира и показать свои истинные лица: множество ног, педипальпы, щупальца, глаза-бусины птиц. И в тот самый миг, как они это сделают — по наилучшим из возможных причин, — они истребят решительно всё, что имирцы возвели на этом мире. Вся история человеческой колонии здесь стала бы всего лишь временным вместилищем для людей — до того мига, когда их состоятельные родичи из иной версии событий вплывут, чтобы протянуть высокотехнологичную руку помощи. Миранда могла лишь оглядываться на всё то время, что было дано её коллективному народу, чтобы к этому подготовиться, и на то, как они его растранжирили.

Порция возвращается с другой фермы поздно. Дядя не поблагодарил её за весть или заботу, велел прислать девочку назад утром, глядя на неё подозрительно исподлобья. Он, очевидно, не знает, насколько Порция чужачка, но она из нового поколения фермеров, выросших (так гласит их легенда) вне прямого влияния Приземления. Дядя Молдер — приземленец из семьи-основательницы, а прямо сейчас имирская колония разрослась ровно до той точки, где он чувствует, что смысл этого первенства размывается. Слишком мало кому есть дело до того, кто он такой, а если он утратит то, кто он есть, он станет просто ещё одним земляным фермером, ещё одним чересчур громким голосом в Совете. К тому же Порция — одинокая женщина, что сама выходит и делает грубую работу, а Молдер — мужчина, которому это не очень-то по нраву. Здесь, на Имире, любят свои семейные ячейки.

Миранда не рассказывает девочке в точности, как всё прошло, потому что та всё ещё говорит так, будто там её родители.

— Повреждение мозга, — ровно предполагает Порция. Миранда морщится.

— Тут определённо что-то есть, — медленно говорит Фабиан. Они все собрались на кухне, подкрадываясь к полуночи, как её отсчитывает укороченный имирский цикл. Лифф наверху, в постели, которую Миранда ей уступила, — но ведь никому из них не нужно спать столько, сколько положено людям. Потому что, если ты растишь человеческое тело, отчего бы слегка не подкрутить его ради улучшенной эффективности?

— Она знает слишком много, — говорит Фабиан, а затем поспешно уточняет: — Я не о нас. Но… когда я разговорил её, она ссылалась на события, что попросту не могли быть её личным опытом при нормальном течении человеческой жизни здесь, на Имире.

— Ты о невозможных вещах? — подсказывает Миранда, но он тут же мотает головой.

— Даже не это. Хотя, думаю, она пару раз была на грани того, чтобы сказать что-то в этом роде. Вещи вроде этой встречи с Керн и погодой, вот только она недостаточно мне доверяла. Но… время, по сути. Она упоминала события, что, должно быть, случились поколения назад, так, будто была там. Она сказала, что видела, как летал тот старый разбитый челнок, а этого уж точно не было на памяти живущих, даже у старейшего обитателя Имира, не говоря о ребёнке. И дело не только в её деде, хотя к нему-то она и возвращается снова и снова.

— С воображением, — предполагает Порция. — Или заблуждается.

— Возможно. — Фабиан растягивает лицо, сперва в буффонаду недоумения, а затем чуть-чуть слишком далеко, во что-то неуютное и неестественное. — Если только это не что-то ещё. То, другое. То, что Керн отправилась искать. И, возможно, нашла, судя по тому, что сказала Миранда.

— Машину управления погодой, — пренебрежительно говорит Порция.

— Машину, — поправляет Фабиан, и они обсуждают кое-какие варианты, накидывая идеи. Всё, чего могла бы достичь достаточно продвинутая технология, — ровно как способна достичь их собственная техника. Анабиоз на протяжении периодов времени, ум, перелитый в новое тело в иную эпоху. И всё же Миранда жила среди этих людей и смотрела, как они потеют и страдают. Да, есть вещи, о которых они открыто не говорят, вроде Стражей, но Миранда видела «Энкиду» и может в точности угадать, какого рода вина закодирована в этой традиции. Вина выживших — тех, кто добрался вниз, на планету, и построил себе жизнь.

Поначалу они твердили себе, что вернутся за остальными. За тысячами, за десятками тысяч там, наверху, в их ложах анабиоза на ковчеге. За теми множествами, что нарождающаяся колония попросту не могла прокормить. Но по мере того как росла способность колонии содержать людей, росло и число людей. Они собрали нескольких специалистов из груза ковчега, но большинство новых колонистов были просто людьми, что делали то, что делают люди. Строили семьи и династии, дети, у