Дети Памяти - Адриан Чайковски

— все эти несостоявшиеся осколки, что силятся высвободиться из засасывающей земли. Как она могла забыть их всех — до сего мига? Она знает и остальных — снующих и скользящих, клубки сплетённых щупалец, что раздирают себя снова и снова.

Что-то ужасающе неладно на Имире — том месте, куда она отправилась, потому что это было приключением. Так давно у этого слова не было иных оттенков, кроме положительных. Ровно как имирские колонисты позволили себе забыть десятки тысяч, брошенных на холодную смерть на орбите, лишь бы их дети могли жить, — ровно так и Миранда позволила себе забыть все те губительные стадии, что она прошла, прежде чем смогла взглянуть на себя в зеркало и назвать себя Мирандой. И вот теперь она вдавливает ногти себе в лицо и не может толком понять, почему плотность её плоти просто не потечёт и не растает под кончиками пальцев. Почему она не проламывается сквозь тонкий налёт человечности к сочащемуся ужасу под ним. Этот ужас — она сама, и она видит себя человеческими глазами. Человеческими — с большой буквы. И так и этак, с большой ли, с малой ли буквы, это ужасно. Люди всё-таки нашли способ перекинуть мост через эту пропасть и позволить ей быть одной из них; разделить с ней бесконечные чудеса космоса. Они доверились ей — той, что даже не «она», а ползучий хаос из «них». Они позволили ей стать частью их большего многообразия, не поглотив его всё попросту в своё хищное единообразие, — а она их подвела. Она даже не знает как, но улика поднимается из земли там, снаружи. Улика нависает, уродливая, у окна, с тысячелетия как мёртвым лицом Эрмы Ланте, биолога сгинувшей нодианской экспедиции. Потому что, хотя она и не была первой и не была тем человеческим телом, что разнесло заразу (она, она сама, они, эту заразу) дальше по свету, — всё же почему-то они всегда откатываются именно к Ланте. К Ланте, той личине, что они носили тысячи лет, пока брели, строили и ходили кругами по своему родному миру Ноду.

Миранда — человеческое представление о Миранде — плавает пеной накипи поверх её ума, и теперь она вспоминает великую бездну первозданной жижи под ним, бурлящую и вскипающую тысячей лиц. Они видят себя глазами Миранды и знают: Мы — чудовище.

— Девочка, нет! — Голос Порции. Они поднимают голову Миранды и пускают в ход глаза Миранды — неуклюже, будто вручную наводя фокус камеры, — пока не останавливаются на Лифф у двери, тянущейся к щеколде. Всё, о чём они способны думать, — это: Неважно. Там, снаружи, нет ничего, чего не было бы уже здесь, с тобой. Наблюдая за руками Миранды — вдруг те начнут оплывать, как тёплый воск. Вспоминая слова, что были стары уже тогда, когда Керн впервые прочла их в минувшую эпоху. Так вот он ад, и я не вне его.

Лифф открывает дверь.

8.7 Лифф

Наружу, под дождь. Хотя грязевая тварь, что есть Эрма Ланте, делает вялую, оборванную попытку осесть-качнуться к дверному проёму, Лифф добросовестно затворяет за собой дверь.

Эрма Ланте таращится на неё грязевыми глазами, из которых по лицу стекает дождь. За её спиной големья фигура рослого мужчины со вздутой ногой делает один запинающийся шаг, растворяется, затем складывается заново — ещё уродливее прежнего. Все они смотрят на неё. Она идёт сквозь них, поджав руки, чтобы не было ни малейшего шанса коснуться их вещества. Весь сад перед фермерским домом Миранды изрыт, будто здесь была битва. Фигуры стоят и покачиваются, или горбятся, или извиваются, куда ни глянь. Она благодарна, что света из окон не хватает, чтобы высветить их отчётливее.

Там, снаружи, ждёт Ведьма — стоит, раскинув руки, в каждой руке зажато по птице. Их шеи извиваются, как змеи.

— Прекрати! — кричит ей Лифф. — Ты делаешь ей больно!

Во взгляде Ведьмы меньше сострадания и человечности, чем в глиняных чертах Эрмы Ланте.

— Я тебе нужна! — вопит Лифф. — Я тебе помогу, но не если ты будешь делать ей больно!

— Что она тебе? — спрашивает её Ведьма. — Ты что, не понимаешь: это она. Они — это она. Все они — это она. В том-то и беда. Мне нужна вся она, целиком, вместе, прежде чем я смогу вырваться из этого жалкого существования.

Лифф теперь прямо перед ней, чувствуя себя в тени Ведьмы, хотя свет у неё за спиной. Её собственная тень растворяется в большей тьме одежд Ведьмы и теряется.

— Да кто ты вообще такая? — требует она.

— Я Аврана Керн, и я была стара ещё до того, как Хеорест Холт вообще отправился с Земли, — говорит ей Ведьма. — Я создавала миры, и я была богом, и имя мне легион. У меня есть обязанности. И мне нужно собрать свой экипаж.

Слова, наконец-то, которые Лифф может понять — или обмануть себя, будто может. Экипаж — совсем как у деда Холта были Гарм, Олф, Гембел и бабушка Эси. Она может растянуть своё воображение так, что даже у чего-то настолько явно иного, как Ведьма, всё же может оказаться экипаж, который надо собрать. Ватага чужаков, заброшенная в человеческий мир.

— Ничего не выйдет, — говорит она. — Не здесь. Не сейчас. И не выйдет, если ты будешь делать ей больно. Я тебе нужна, ведь так?

— Ничего подобного, — шипит Ведьма, а птица в одной руке говорит: — Была нужна, — а другая говорит: — Нужна.

— Нужна, — эхом повторяет Лифф. Она не уверена, откуда берётся эта уверенность, но она в ней совершенно убеждена. — А ты делаешь ей больно, так что я тебе не помогу, не сейчас. Возвращайся, когда научишься быть милой.

— Милой? — требовательно переспрашивает Ведьма, потому что ведьмы бывают многим, но милыми — нет. Но Лифф теперь понимает. Она видела лица Ланте и других големов, и там нет ничего, кроме страдания, — печали потерянных осколков, что пытаются найти дорогу домой. И за надменной повадкой Ведьмы — утрата, и нужда, и грызущий долг. Женщина, которая пытается, вопреки всем острым изъянам своего нрава, поступить правильно.

— Я ухожу, — говорит Лифф. — Я иду пешком домой, к родителям. — Мгновенная вспышка всех этих зазубренных трещин в её собственном уме, но она силой сжимает осколки воедино. Ей не до того, если она собирается спасти Миранду от Ведьмы.

— Ты мне не нужна, — свирепо, отчаянно говорит Ведьма.

Лифф уходит прочь, в ночь, ориентируясь по холмам и кромке леса, намечая во тьме точку, где будет её дом. Где будут её