Дети Памяти - Адриан Чайковски

— Не нужна! — кричит ей вслед Ведьма, а потом: — Вернись!

Она ждёт «пожалуйста», но есть глубины, до которых Аврана Керн не опустится.

8.8 Готи/Гетли

Мы близко.

Мы близко.

Согласна?

Согласен.

Мы согласны.

Всегда требовалось двое нас.

Борясь с ветром, паря в бурей взбитом небе. Следуя за мимолётной фигуркой Лифф. Сердце Мира. Средоточие всех вещей.

И раз уж средоточие всех вещей упорно шастает туда-сюда, немудрено, что тебе так трудно было нанести его на карту.

Я чувствую, что превзошла все разумные ожидания в данных обстоятельствах.

Не то чтобы Она Сама была благодарна.

Теперь я вижу, как всё складывается. Всю разную рябь можно отследить назад, к её источнику. Холт. Лифф, Миранда.

Нас самих. Потому что нам приходится делать поправку на всю ту рябь, что мы поднимаем, измеряя чужую рябь. Но теперь оно у нас есть.

Мы понимаем весь мир.

Он меньше, чем ты думаешь. И самое время что-нибудь с этим сделать. Нам нужно убрать часть этого хаоса, чтобы они могли и дальше вести свои безмятежные маленькие жизни. Не то чтобы они нас поблагодарили. Но, впрочем, мы это делаем не ради них.

В конечном счёте мы делаем это потому, что именно так мы откликаемся на такого рода раздражитель.

И за это нам следует быть благодарными. Насколько хуже всё было бы, если бы мы и вправду задумывались хоть о чём-нибудь из этого, как настоящие разумные твари. Ты вообще можешь такое вообразить?

По определению не могу вообразить.

Поверь мне, в данном случае ты ничего не упускаешь.

Жаль всё-таки, что мы не философы.

А разве нет?

По определению, не мысля, мы ими быть не можем. Но, пропуская через себя записанные методы философов из доступных нам данных, — будь мы философами, наше нынешнее положение было бы уникально поучительным. Будучи разом и запертыми внутри этих событий, и способными видеть их извне, мы обладали бы уникальной точкой зрения.

Взглядом с высоты птичьего полёта, можно сказать.

Можно. Я бы до такого не опустился. И, будь мы философами, знаешь, какой была бы наша первейшая эмоция перед лицом столь богоподобной панорамы?

Сгораю от нетерпения узнать.

Что она до крайности досадна, потому что всё это всеведение лишь означает, что мы способны куда полнее оценить всякий раз, как что-то идёт не так.

Наблюдая, как Лифф приходит домой, лениво любопытствуя, кто её встретит. Родители, живые или мёртвые, дядя, наличествующий или отсутствующий. Дед, анахроничный или же нет. Две птицы опускаются на крышу фермерского дома посмотреть, как девочка входит внутрь.

Когда сойдёмся мы втроём опять, а?

По традиции — когда отгремит вся кутерьма, согласно тем культурным пробным камням, что мы унаследовали от Рене Пеппер.

Стало быть, под самый конец. Уместно. Полагаю, это означает какое-то ожидание. Но в то же время — никакого ожидания вовсе. Иногда «завтра» — это просто «сегодня», которое потерялось.

ЧАСТЬ 9

БЕСКОНЕЧНОСТЬ В ГОРСТИ ТВОЕЙ РУКИ

Миранда, на орбите Имира

Недавно

9.1

Странный сигнал поставил их в тупик. Наиболее скептичные члены экипажа ещё какое-то время упорствовали, прежде чем их вообще удалось убедить, что это сигнал. Он был захлёстнут фоновым шумом вселенной, заглушён даже скудным человеческим трафиком с мира внизу. Если бы не птицы, они бы никогда не заметили его в этом электромагнитном гвалте. Не более чем призрак, вплетённый в грандиозный гобелен космического шипения и треска, как единственная золотая нить в гобелене.

И не человеческий. Или, по крайней мере, он не совпадал ни с одним сигналом в записях — ни времён Керн, ни «Энкиду». Ничем, что использовали бы Осьминоги, ничем портиидским. Продукт чуждого миропонимания, различимый вообще лишь потому, что электромагнитные волны работают только определённым образом. Самые пределы вселенной — ровно настолько общая почва, чтобы он обратил на себя их внимание.

Поскольку их культура в значительной мере опиралась на научный метод, а никому не хотелось выглядеть дураком, они провели немало времени, пытаясь его опровергнуть. Вселенная полнилась вещами, что казались исполненными умысла, — пока не оказывались всего лишь голосом бездумной небесной механики. Всё слишком регулярное, вероятно, было природным — как постоянный хронометраж пульсара. Всё слишком случайное, вероятно, было природным — не более чем контурами в персиковом пушке фонового излучения. У сигнала, в который верили Врановые, был источник, и источник этот совершенно определённо находился внутри — или в непосредственной близости от — той человеческой колонии, что почти его заглушала. Эта триангуляция была едва ли не единственным, в чём они были уверены.

Подозрительная близость поднимала призрак сотни других возможностей, которые надлежало исключить, прежде чем хоть кто-то всерьёз заговорит о чуждой разумности. По мнению Миранды, все слишком уж долго гонялись за объяснениями-блуждающими-огоньками. И всё же сигнал не иссякал. В конце концов единственным выводом, что кому-либо оставался, было признать то, что Врановые просеяли из статики. Сигнал был. Он был спорадическим — умолкал на долгие периоды, затем оживал краткими всплесками. Он использовал такие длины волн электромагнитного спектра, что не потревожили бы радиоприём местных. В нём были повторяющиеся элементы. Были вариации на определённые темы. Ничто из этого никому из них ничего не говорило. Миранда перебрала все разнообразные точки зрения, какие могла привлечь. Но всё же ничто в нём не было даже отдалённо знакомо никому из них.

Птицы были в таком же неведении. Именно то, что он ни с чем не вязался, и приводило их в такое смятение. Это был фрагмент. Они пытались выдвинуть гипотезу о том целом, от которого он был отломлен, и им недоставало данных.

Посреди всего этого невзгоды Фабиана казались едва ли не пустяком. Он потерял дистанционный аппарат — тот, что послал попугать местных. Он вытянул его из атмосферы обратно на орбиту, а затем велел ему возвращаться домой. Долгий путь на тёмную сторону луны, но математически незамысловатый по его меркам. И всё же теперь, когда он вернулся проверить, как продвигается дело, аппарата там не было. Он даже не мог точно вычислить, когда именно тот сбился с курса. Телеметрия, что он присылал, казалась исправной, но чем дольше Фабиан в ней ковырялся, тем более сомнительной её находил. Голос дрона путался с отражённым эхом его же изначальных сигналов, пока Фабиан не уподобился человеку, что во весь голос ведёт разговор с собственным эхом. Будто тот самый фоновый шип, что едва не поглотил чуждый сигнал, сожрал заодно и дрон.