Дети Памяти - Адриан Чайковски

И не загадочные Стражи, ищущие мести. Просто-напросто то, что учредили первые колонисты, не было устойчивым, хотя неустойчивостям потребовалось много поколений, чтобы себя проявить. Хотя первые колебания, вероятно, даже выглядели как то, что дела идут на лад. Они все представили друг другу свои изыскания — хотя её воспоминания о точной обстановке и обстоятельствах кажутся спутанными. Изначальный экипаж «Энкиду» творил чудеса с той малостью, что у них была, пытаясь вписать нечто долговечное в ту tabula rasa, какой был Имир. Но простые системы, что им удалось выстроить, были попросту слишком простыми. В них не было избыточности, не было способности впитывать проблемы. Как только случайные изменения начали накапливаться, подозревает Миранда, их гибель была предрешена. Изменения, поначалу слишком малые, чтобы их разглядеть: причудливая мутация насекомого, непредсказуемая реакция культуры на химический состав инженерной почвы.

Они пересадили лишь то, что было необходимо, потому что даже это отнимало всю до йоты крупицу времени, усилий и ресурсов, какие они могли собрать, ещё когда «Энкиду» был свеж на своей орбите. Они не были древними терраформерами Мира Керна или Дамаска, с целой библиотекой жизни и уловок в распоряжении и всем нужным им временем. У экипажа «Энкиду» был разваливающийся корабль и лишь то, что они сберегли из оскудевших таксонов-катастроф, уцелевших на Земле. Они отдали приоритет своим культурам и скоту: полудюжине съедобных растений, одному виду дерева и одному пищевому животному, инженерно разведённому в горстку разных форм: свиньи мясные, свиньи молочные, свиньи сторожевые, свиньи тягловые. Свиньи — потому что свиньи ели бы всё, что осталось после людей, вместо того чтобы нуждаться в пастбищной земле, которой на Имире в ту пору попросту не существовало.

Ранние колониальные учёные сделали всё возможное, чтобы всё это устоялось. Они ввезли пару видов грибка, насекомое-опылителя, червя для аэрации почвы, жука, что пожирал бы мёртвую растительность и живность, паука, что держал бы в узде мух и жуков. Они так старались. Она бывала на «Энкиду» и видела пыльные эколаборатории, где всё это испытывалось. Но они стояли в тени обратного отсчёта, на том умирающем корабле. Они сделали всё, что могли, и объявили, что это устоит навеки, — ровно как всегда делают разумные виды. И, быть может, даже у труда терраформеров на Мире Керна был срок годности, но, если так, мерился он миллионами лет. У имирской колонии было лишь пара сотен, прежде чем колёса начали отваливаться от телеги.

Микробы. Проблема была не в том, как их много, а в том, как их мало. Ни у кого не было ни времени, ни охоты тащить сюда болезни человека или культур. В самом деле, с чего бы? Ранние поколения на Имире жили жизнями беспримерной крепости, а сельскохозяйственные урожаи были не чем иным, как обильными. Ни видов-вредителей, ни поражённой листвы. Затем, поколения спустя, генетическая лотерея выкинула одну доселе полезную бактерию, что переметнулась от своих создателей. Она нашла совершенно неоспариваемое поле, а у растительных видов не было ни малейшей защиты. Есть мёртвую древесину было трудно, а есть рисовые побеги — легко. И вот в тот самый миг, когда вид жука сменил свои повадки, популяция взорвалась — ровно в ту пору, когда урожаи и без того уже падали.

И есть ещё сотня других мелких накапливающихся вещей.

Они спорили яростно, много раз. Фабиан хочет их спасти. Порция говорит, что уничтожишь их в тот самый миг, как попытаешься. Спасти особей, стереть культуру. Миранда чувствует ужасный паралич — что всё, на что она способна, это смотреть, отчаянно при этом желая и помочь им тоже. Мы прибыли как раз вовремя, чтобы запечатлеть их последние дни. Каковы были шансы?

Тут возвращается Фабиан, усталый и осунувшийся, греется у огня, что она развела. Он принёс ещё немного кукурузной муки и даже чуть-чуть риса. Скудно по меркам «услуги за услугу», но прямо сейчас — сокровище без счёту.

— У нас нет молока, — жалобно замечает он, тут же принимаясь за кашу. Невзирая на происхождение из наследия без всякой лактации, Фабиан примечательно пристрастился к кружке молока с самого утра.

Пол с детьми уже гурьбой спускаются по лестнице. Миранда не уверена, то ли Порция уже на ногах и снаружи — за дверью прежде, чем солнце коснулось горизонта, — то ли она наверху, в своей комнате, спит или читает.

— Я схожу принесу немного, — говорит она. Если оно вообще есть. Но есть несколько старых семей, чьих детей добрая воля могла бы купить ей полкувшина молока. Фабиан работал всю ночь. Это самое меньшее, что она может сделать.

В центре города, под мёртвым, выбеленным скелетом Первого древа, люди что-то строят под надзором ополчения. Помост, под самыми нижними ветвями. Миранда мрачно глядит на него, затем идёт дальше, увидев, что кое-кто из ополченцев глядит на неё.

Вон Лифф, замечает она, и девочка её видит. Она там со своим громилой-дядей и горсткой других мужчин — остановились перекинуться словом с плотниками. Глаза у Лифф широко раскрыты. В её лице ужасная настойчивость — она пытается что-то сообщить. Миранда — потому что такова её базовая природа — направляется к ним, потому что думает, что может помочь.

Лишь когда дядя ровно уставляется на неё, она осознаёт свою ошибку. Что взгляд, что она получала, был Беги, а не Иди и помоги. То, что ты — отпрыск развитой цивилизации, играющий в бедность среди захолустной родни, наделяет ложным чувством безопасности. Миранда всё спорила и спорила с остальными про Мы должны им помочь, и в её представлении она может помочь. Что бы, в самом деле, они не сумели починить, будь у них здесь под рукой весь их инструментарий? Если бы они перестали играть в бедных дальних фермеров, пришедших с холода? Вот только прямо здесь и сейчас никаких этих орудий у неё нет, и она сильно недопоняла, какие именно проблемы местные считают, что им нужно решить в первую очередь.

Ей удаётся сделать два шага назад, прежде чем мужчины её нагоняют.

10.2 Лифф

Дело не в том, что Лифф именно просыпается, — но она уже на середине мытья кухонного пола, когда осознаёт, что именно это и делает. Ей не кажется, что она этим занималась миг назад. Вот только, если оглянуться, — конечно, занималась. Все воспоминания на месте: утро за стиркой, штопкой и помощью матери. И за тем, чтобы делать, что велел дядя, с двойным родительским отсутствием, что висит между ними и о котором никогда не говорят. И