Чужая траектория - Андрей Северцев

снять коэффициент рассеяния — тот самый, которого ему не хватало с весны. Раньше на этом месте в любом его расчёте стояла память. Он помнил, чем кончится, и подгонял запас под знание, которое некому было предъявить, и каждый, кто проверял его выкладки, рано или поздно упирался пальцем в это место: откуда число? Теперь на этом месте стояла цифра с полигона — снятая с ленты, с номером записи, с подписью обработчика и датой. Расчёт сходился от неё, от факта, который можно показать любому, не объясняя ничего о себе.

Коэффициент он вывел на третий день, вечером. Перепроверил дважды, вторым способом, через огибающую — сошлось в третьем знаке. Потом долго сидел над листом, не записывая дальше ни строки; перо обсыхало. Цифра, добытая ценой машины, стояла в столбце как любая другая цифра, и отличить её от соседних было нельзя ничем. Он обвёл её карандашом, чтобы не потерять, и пошёл домой — было около десяти, общежитие уже спало. Назавтра он отдал обработку перепроверить. Брагин просчитал огибающую своим способом, по-стариковски, в два приёма, и вернул лист без слова — только отчеркнул ногтем совпавший знак. Поверка легла в приложение третьим листом.

Дальше работа пошла течением. Черновики копились стопкой слева, свод рос справа; дни он переставал различать к четвергу. Засиживался дольше всех; свет над его кульманом гас в комнате последним, и вахтёрша внизу перестала спрашивать у него пропуск, узнавая в лицо. Возвращался затемно; фонари вдоль дороги к общежитию горели уже по-осеннему, вполнакала. Под демпфер легли два варианта с расчётом масс и мест установки, под разводку частот — таблица по всем узлам тракта, длинная, на разворот, под жёсткость — поверочный расчёт с тем самым коэффициентом в основании. Дважды приходилось возвращаться и пересводить: телеметрия упрямилась, не желая ложиться в гладкую модель, и он оставлял её упрямство в тексте честно, с оговорками — отчёт от этого делался не слабее, а крепче. Писал он, как поймал себя не сразу, иначе, чем весной: тогда каждая фраза стояла в обороне, заранее отвечая на вопрос, которого он боялся; теперь фразы просто сообщали. К первым числам октября свод был переписан начисто, выправлен и сшит. Получилось сорок два листа. Усталость была обыкновенная, рабочая, от которой спят, — не та вязкая, весенняя, от которой не спалось, когда оставалось только ждать и знать.

Пашка за эти дни раза два проходил мимо его стола, замедляя шаг у разложенных листов, — не спросил ничего, и Аркадий не стал объяснять.

Семихатов читал отчёт при нём, у своего стола, быстро — он всегда читал листы Аркадия быстро, как читают то, в чём не ждут ошибки. На середине задержался, вернулся на страницу назад, к коэффициенту, постучал по нему дужкой очков.

— С ленты снимали?

— С ленты. Номер записи в сноске, обработка приложена.

— Вижу. — Он дочитал до конца, не пропустив, судя по времени, ни одного приложения, выровнял страницы о стол и закрыл папку. — По демпферу начинаем со стендовых, заявку подам сегодня. Перекомпоновку — конструкторам, подпишу. Отдайте на светокопию, три экземпляра: один мне, один наверх, один в дело. — Он положил папку на край стола, на стопку исходящих, поверх остальных. — Дальше по этому участку и идём, Ефремов. Стендовые начнём, как дадут площадку, — готовьте программу замеров.

Ни слова сверх — ни про девять дней, ни про третий знак, ни про то, чем эти данные оплачены. Но заявка на стенд ушла в тот же день, до обеда, и это говорило больше любых слов: лист не лёг в шкаф к протоколам — лист пошёл работать. Аркадий шёл от стола ведущего и думал, что столько добивался, чтобы его слушали, а слушать, оказывается, выглядит вот так: никто ничего не говорит, просто бумага не останавливается.

Следующая машина тем временем уже стояла на сборке. Срок её никто не трогал, и в группе об этом не говорили: это знали твёрдо, как расписание электричек, и так же твёрдо знали, что демпфер на неё поставить не успеют — успеют, в лучшем случае, на третью. Об этом Аркадий тоже не говорил ни с кем.

Папку унесли после обеда. Он видел из-за кульмана, как девушка из канцелярии забрала со стола Семихатова стопку исходящих и его отчёт ушёл в ней — серединой стопки, обыкновенной бумагой среди обыкновенных бумаг, сорок два листа, девять дней, полтора года. Он проводил её до двери глазами и вернулся к доске.

Пожелтевшую кривую он снял в тот же вечер. Обе кнопки воткнул в рейку, лист сложил вчетверо и убрал в стол, под тетради: она своё отстояла. На освободившееся место подколол чистый ватман и стал размечать оси под стендовые замеры — по горизонтали частота, по вертикали амплитуда, всё как всегда, как размечал сотни раз.

Машина, по которой лягут эти оси, была первой из тех, что он помнил. Грифель шёл по ватману сухо и чисто; цифра, легшая в основание осей, ничем не отличалась от прочих — кроме того, что оплачена была машиной.

Глава 23. Снова неудача

Семихатов отодвинулся от своего стола, прошёл через комнату и положил перед ним листок прежде, чем Аркадий успел поднять грифель от ватмана.

— Ефремов. Свод запасов по тракту подачи, к часу, наверх. И поднимите свои сентябрьские листы: затребовали сличение с записью.

Объяснять, с какой записью и зачем сличать, он не стал — постучал дужкой очков по краю листка, отошёл к себе и по дороге перевесил на вешалке чей-то сползший пиджак, не глядя. В комнате стояла октябрьская прохлада, ещё не зимняя, но уже настоящая; чай в стакане у Аркадия остыл за полчаса, так и не выпитый, и сверху его затянуло матовой плёнкой. Суббота шла укороченным ходом, к двум всех отпускали по шестидневке, но листок на столе об этом не знал.

Аркадий развязал тесёмки сентябрьской папки, выложил листы по порядку дат и начал сводить запасы по узлам подачи в новую таблицу, графа за графой, как требовали наверху. Руки делали привычное, голова считала другое, и считалось оно само, без его участия.

Вторую машину он держал в голове уже которую неделю. Собрали её и увезли на полигон ещё в сентябре; срок не сдвинули ни на день. Демпфер поставить не успели и не обещали, успели бы в лучшем случае на третью. В группе это знали твёрдо, как знают расписание пригородных поездов, и так же твёрдо молчали.