Чужая траектория - Андрей Северцев

— Идите. Вас ждут.

И ушёл дальше по коридору, к своему отделу, оставив Аркадия одного. До этой минуты Аркадий успел понять только одно, и понятое не успокаивало: разбор был и прошёл без него, значит, зовут не за разбором. Значит, за чем-то, к чему по дороге не подготовишься. Под рёбрами потянуло коротко и отпустило. Он толкнул дверь.

Секретарша за столом приёмной, не поднимая головы от бумаг, качнула пером в сторону второй двери: проходите. Он вошёл.

После тесной комнаты группы кабинет казался слишком просторным. Длинный стол заседаний тянулся через половину помещения, мест на дюжину, и был пуст: ни бумаги, ни стакана воды. Заседания не было; кабинет был рассчитан на многих, а стояли в нём двое.

Свет шёл из высоких окон, низкий и осенний, и ложился на пол длинными полосами. На шкафу у стены темнели макеты изделий, и семёрка стояла среди них; в простенке висел портрет Циолковского — борода, круглые стёкла, глаза мимо комнаты. Аркадий скользнул по нему взглядом и не задержался. Часов слышно не было.

За дальним столом сидел Главный, занятый бумагами.

Аркадий остановился у длинного стола, не дойдя до конца. Сесть ему не предложили, подойти ближе тоже; он остался стоять там, где встал. Главный поднял на него глаза на полсекунды, без выражения, как поднимают взгляд, чтобы сверить, тот ли пришёл, и вернулся к бумагам. Аркадий узнал этот короткий подъём: такой же взгляд скользнул по нему на платформе, год с лишним назад, в МИК. Тяжёлый, плотно сбитый человек; голос, когда он раздался, оказался ниже и глуше, чем помнилось, — хрипловатый, рабочий голос, привыкший не повышаться, оттого что и так слышат.

В руке у Главного ходил толстый карандаш, синий с одного конца и красный с другого: подчёркивал, ставил на полях птички, перечёркивал строку. Пока он ходил, нельзя было понять, чем человек занят больше — бумагой или вошедшим.

Сбоку лежала развязанная папка, и Аркадий узнал её прежде, чем отвёл глаза: сорок два листа, сведённые им начисто к первым числам октября, — тот экземпляр, что ушёл наверх. Поля пестрели пометками синим и красным, чужой рукой, местами по две-три на странице. Значит, читали. Он перевёл взгляд на окно и больше папки не касался.

— Вы Ефремов? — Главный головы не поднял. — Черток хвалит.

Это было не вопросом и не похвалой, а утверждением, под которое не оставили места для ответа. Аркадий промолчал.

— Покажите, что вы предлагаете.

Он начал докладывать стоя. Меры по своему участку он знал наизусть, перебрал их и в сентябре, и в отчёте, и сейчас держал коротко, не разворачивая того, что и так лежало в папке: демпфирование, разводка частот по узлам тракта, жёсткость в основании. Главный слушал не как Черток, без его привычных пауз, не оставляя тишины под взвешивание; и не считал встречно, как, говорили, считает Мишин. Он листал отчёт, черкал в блокноте своё, изредка ронял «угу», глаз не поднимая, и по этому «угу» нельзя было разобрать, слышит ли он вообще или просто отмечает, что доклад ещё идёт.

Аркадий говорил в эту неопределённость, не сбиваясь, держа темп. Раз он поймал себя на том, что подбирает слова так, будто за каждым может последовать вопрос, и заставил себя не подбирать, а просто сообщать, как сообщал теперь любые свои расчёты.

— Когда стенд? — Карандаш остановился впервые, на середине строки.

— Площадку обещают к ноябрю.

— Угу.

Карандаш пошёл дальше. Аркадий договорил до того места, где доклад кончился сам собой, потому что дальше шли сроки, которых он не решал. Главный дочёркал строку, свёл листы и закрыл папку, и руки его остановились второй раз за встречу, теперь насовсем.

— Работайте. — Он отложил карандаш. — Если будет третья авария, спрошу с вас.

Сказано было без нажима, без веса в голосе, как объявляют пункт расписания, который не обсуждают. И от этой ровности холодело сильнее, чем от любой грозы: грозу пережидают, расписание исполняют. Переспрашивать, что значит «спрошу» и за что спрашивать с рядового на участке, Аркадий не стал.

— Понял.

Главный уже вернулся к бумагам. Прощания не было; встреча кончилась тем же, чем шла: человек за столом был занят и тогда, и теперь. Аркадий вышел.

В коридоре, между дверью приёмной и лестницей, он на секунду задержался — поправить пиджак, который не нужно было поправлять. Под рёбрами стояла тяжесть, и была она не от испуга. Его не похвалили и не проверили. Его записали: за участком, лично, на уровне, выше которого в этих стенах не было ничего. Третья машина стала его машиной, чем бы она ни кончилась. Он одёрнул пиджак и пошёл вниз по лестнице, к своему этажу.

* * *

Несколько дней прошло обычной работой. О визите к Главному в группе его не расспрашивали, и не из деликатности, а по той же режимной привычке, по которой не спрашивают, куда ходил человек, если он сам не сказал. Площадку под стенд по-прежнему обещали к ноябрю и по-прежнему не давали. Тишина этих дней была рабочая, и тем заметнее прозвучал в ней вызов: ещё до начала рабочего дня дежурный передал по внутреннему телефону — Ефремова в первый отдел, зайти.

Он пошёл сразу, никому не сказав куда. Сказать было бы естественнее, чем промолчать, но он давно не говорил, и умолчание перестало быть ложью, сделалось привычкой, которую он за собой уже не отмечал.

К первому отделу он спустился по боковой лестнице, мимо ещё запертой курилки и доски с приказами, на которой висела всё та же памятка по технике безопасности с прошлой весны, пожелтевшая по краю. Народ только начинал сходиться; в коридорах было пусто и гулко, и шаги слышались далеко за поворотом.

Коридор первого отдела был всё тот же. Тот же поворот, где обычные коридоры кончались и куда инженеры не сворачивали без вызова; та же одинокая лампа под потолком, не дававшая яркости; серый линолеум под ногами, дежурный за столиком с журналом и эбонитовым телефоном. Всё стояло, как стояло год с лишним назад, в июле, когда он шёл сюда впервые, не зная, чего ждать, и считал каждый шаг. Менялся в этом коридоре только он сам, приходивший каждый раз другим