Чужая траектория - Андрей Северцев

* * *

Пока он шёл от главного корпуса, снег кончился. К их подъезду тропинка лежала нетронутая, и следы, которые он оставлял, были первыми за вечер. Он отметил это так же, как утром отмечал свои первые следы к проходной, только теперь между теми и этими лежал весь день, и день этот не хотелось нести через порог. Окно их комнаты горело. Он поднял к нему голову ещё от угла: половина одиннадцатого — и так теперь почти каждый вечер, в котором он возвращался. Утром из всего корпуса светилось его окно, вечером — её; они будто несли этот свет посменно, не договариваясь, как несут дежурство.

Светлана не спала и не ждала у двери. Она сидела за столом над своим хозяйством — перекладывала из коробки в коробку квитанции и письма, подравнивая стопки по краю. Порядок был лабораторный, у каждой бумажки своё место, и наводила она его всегда сама, никому не жалуясь. На его шаги обернулась без торопливости, как оборачиваются на своего.

— Ты ел?

— В обед.

Она поднялась, сняла полотенце с тарелки на краю плитки и поставила перед ним. Рядом легли хлеб и вилка — ровно, как ложатся у неё пробирки в штатив. Картошка с тушёнкой была тёплая — не горячая, а в самый раз, как бывает, когда грели второй раз и угадывали к сроку, которого никто не называл. За стеной у соседей коротко заплакал и затих ребёнок, и по этому звуку он понял, какой поздний час, лучше, чем по стрелкам. Её собственная тарелка, вымытая, давно стояла в сушке торцом вверх. Ела она одна, не дожидаясь, — но дождалась его, и разница между этими двумя вещами была сейчас, пожалуй, главным, что держало вечер. Он ел медленно, не чувствуя вкуса и зная, что это заметно.

Она вернулась к своим коробкам и стала рассказывать про санчасть. Морозы дошли и до них: пробы, которые носят на анализ из корпуса в корпус, стали по дороге замерзать, и склянки браковали одну за другой. Неделю лаборатория воевала с этим, пробовала ящик с войлоком, пробовала грелку. Кончилось тем, что Светлана стала носить пробы под пальто, во внутреннем кармане, который сама же и пришила за один вечер.

— Ношу за пазухой, как котят. Главврач увидел — теперь все носят.

Она сказала это в свою коробку, не поднимая головы, и уголок рта у неё дрогнул — для себя, не напоказ. Помолчала и добавила, что карман теперь велели пришить всем, а шить никто не умеет, и к ней очередь, как в ателье.

— Карман-то из чего шила? — В вопросе сил было немного, но он был настоящий.

— Из старой подкладки. Твоей, между прочим, от серого пиджака. — Она разгладила тесёмку. — Носишь теперь науку на себе и не знаешь.

Аркадий слушал по-настоящему, как привык слушать её, и в то же время чувствовал, что слушает с самого дна, последним, что осталось от дня. Следить за словами было трудом, как в конце смены бывает трудом ровная линия. Светлана видела это — она видела такое раньше него самого — и не подала виду: договорила про очередь, сложила квитанции и завязала коробку тесёмкой. Про его работу она не спросила. Так повелось давно, и раньше в этом молчании было удобно, а теперь оно стояло между ними, как стоит мебель, которую некуда переставить.

Разговор кончился раньше, чем оба хотели бы. Её день был рассказан, а из его дня рассказать было нечего. Про работу говорить было нельзя, а остальное — лестница, оборванное на полуслове имя, коридор, в котором ему велели не ждать, — к ночи было уже не поднять из-под усталости. Наступила пауза — не та, летняя, в которой было хорошо молчать вдвоём, а другая, новая, пустая посередине. Оба сидели в ней, не зная, чем её занять. Раньше такого времени между ними не бывало вовсе: его съедали разговоры, прогулки, тот летний вечер с черешней, его полигонные рассказы в дозволенных границах.

В эту пустоту Светлана сказала — не ему даже, а в комнату, как уже говорила однажды:

— Скоро лето. Мы ведь к морю собирались.

Он помнил. Помнил и то, чего не сказал ей тогда, под Новый год: лета у него не будет, новое изделие съест и весну, и лето, до самой осени. Сказать это он так и не собрался за полгода, а теперь она спрашивала ровно, не ожидая ответа.

— Скопим — съездим, — сказал он её же словами.

Светлана убрала коробку на этажерку и поправила что-то на полке, чему поправка не требовалась. Потом достала хлеб, отрезала два ломтя — не к столу: завернула их в бумагу и положила у его портфеля, на завтра, тем же движением, что утром, только теперь с вечера. Он смотрел, как она перевязывает свёрток ниткой, до узла. Потом отодвинул тарелку и подвинул к себе портфель.

— Посижу ещё немного. С полчаса.

Она не ответила — взяла будильник с этажерки, повернула в руках, переводя стрелку звонка, и поставила перед ним, рядом с листами, которые он уже раскладывал. Звонок стоял на пяти. Она выставила его без вопроса, потому что вопрос был не нужен: с понедельника он вставал к пяти, и она вставала тоже. Потом она расстелила постель, разделась, не зажигая своего света, и легла к стене. Затихла не сразу: сперва полежала на спине — одеяло за его спиной не шуршало, — потом повернулась к стене, и комната окончательно стала ночной.

Аркадий придвинул листы ближе к свету. Порядок прогонов, заявка смежникам, программа на пятнадцатое — стол был теперь такой же, как в комнате группы, только тише, и хлебные крошки пришлось смахнуть на ладонь, прежде чем класть ватман. Первый лист лёг ровно, по краю стола, второй поверх, со сдвигом, чтобы видеть оба. Он раскладывал их здесь так же, как раскладывал там, и руки сделали это раньше, чем он успел об этом подумать. Будильник стоял у правой руки, круглый, со взведённым молоточком, и тикал вперёд, к пяти. За спиной дышала Светлана — ровно, неглубоко, так, что не понять было, спит она или лежит с открытыми глазами, и он не стал угадывать. Он взял карандаш и начал с первого пункта. Будильник тикал к