Чужая траектория - Андрей Северцев

и пробирки идут к ней валом, она не успевает ни по штативам разносить, ни надписывать. По крови, говорит, ваш аврал виден лучше, чем по лицам: у половины показатели — как у загнанных лошадей, она такие раньше только в учебнике видела.

— Сижу над вашими пробирками и уже по номерам знаю, кто третьи сутки не спал, — сквозь треск прошла сухая усмешка, для себя, не напоказ. — Один ваш сегодня прямо у автоклава стоя уснул, чуть носом в кипяток. Хорошо, девочки растолкали. Тебя бы тоже впору на анализ загнать — да твою-то кровь мне в пробирку никто не несёт, ты пока на ногах ходишь.

— Не жди сегодня.

— Я знаю.

Раньше она спросила бы, будет ли он к ночи, или сказала бы за него «постараюсь», на которое оба знали цену. Теперь — «я знаю», ровно, без нажима, на том самом месте, где прежде стояло бы «жду». Он подержал трубку ещё секунду, послушал треск, в котором её уже не было, и опустил на рычаг.

В комнату группы он возвращался, и провод, на минуту соединявший, обрывался начисто: между ним и домом снова ложились прогоны, пересменки, ночной бокс. Её голос он уносил с собой до первого расчёта — дальше место занимала работа, и голос оставался где-то с краю, не мешая считать и не давая о себе забыть.

* * *

К проходной он вышел под утро. Прогон на пределе затянулся за полночь, и который час, Аркадий понял уже во дворе — по тому, как глухо и пусто всё стояло, как стоит только в самой середине ночи, ближе к её концу. Мороза не было; была тихая стылая сырость, и иней оседал на воротник и на брови, не тая. Двор стоял пустой и глухой, ни огонька, ни звука, будто город кончился, не дойдя до этого корпуса.

Идти от проходной было минут двадцать. Все двадцать он не думал ни о ленте в кармане, ни о доме: голова сама, по привычке последних недель, доводила завтрашний прогон на пределе. Цеплялась за то, что ещё не сделано, лишь бы не оставаться с тем, что уже есть. Ноги несли сами, дорога была заучена до каждой выбоины под снегом, и он прошёл её, ни разу не подняв глаз, пока не упёрся в свой угол.

Глаза сами поднялись к их корпусу, едва он вышел из-за угла, — отыскать своё окно в тёмном ряду давно сделалось привычкой. Окно их комнаты было тёмное. Не приспущенная штора с отсветом из-за неё, не дальний жёлтый отблеск настольной у стены — просто тёмное, ровно такое же, как все соседние, глухое и слепое. И в этой темноте он наконец сообразил, какая нынче ночь. Первое января. Он шёл со стенда первого января, в четвёртом часу утра, держа в уме программу замеров к среде, и до этой минуты не помнил, что вчера проводили год.

У соседей за стенкой, у Гущиных, давно стихло. Где-то по корпусу догорело чужое застолье — ни голосов, ни песен сквозь стены. Только остывающий дух прошедшего у людей праздника, который у других был, а до их комнаты не дошёл и не должен был дойти. Аркадий постоял под тёмным окном, пока сырость не пробрала под воротник, потом пошёл в подъезд.

В подъезде стоял тот же ночной холод, что и во дворе; лестница не топилась, и каждый пролёт он узнавал в темноте по знакомой выбоине на повороте. На своей площадке постоял у двери, нашаривая ключ и слушая, нет ли за нею её шагов. Шагов не было.

Дверь он открыл тихо, как открывают там, где спят. Комната выстыла на одного — не холодом даже, холод был обычный, ночной, а тем особым нежильём, какое заводится там, где весь вечер пробыл один человек и обходился малым, не разводя тепла на двоих. Верхнего света он зажигать не стал; со двора, от дальнего фонаря, через ничем не закрытое окно ложилось ровно столько, чтобы видеть, не натыкаясь. На столе было прибрано — и всё же не пусто. Посередине, под перевёрнутым блюдцем, стояла рюмка, одна; рядом лежала вилка — чистая, не пущенная в дело, а вынутая и положенная так, будто её доставали из ящика и раздумали. Стол был накрыт на двоих и сведён к одному ещё с вечера: второй прибор она унесла сама, не дождавшись, и убрала за собой так, чтобы наутро ничто не корило.

Её пальто висело на крючке у двери ровно, как вешают, когда никуда больше в этот вечер не собираются; рядом пустовал второй крючок, его, не занятый с самого утра. На этажерке висел отрывной календарь. Верхний листок был оторван и положен сверху стопки, лицом вниз, а на новом, обнажившемся, чёрным по серенькой бумаге стояло: 1 января, четверг. Она перевела его сама, своей рукой, как переводят на новый день, — дождалась полуночи, встретила год, оторвала вчерашнее и легла. Аркадий глядел на эту дату дольше, чем давеча на ленту. Аварию он умел читать по следам: по своду нагрузок, по обрезанной на полусекунде кривой, по тому, чего на месте недостаёт. Вечер своей жены он прочёл точно так же — постфактум, по убранному второму прибору, по перевёрнутому блюдцу, по оторванному её рукой листку, — прочёл умело, по всем приметам, и с опозданием на целую ночь.

Он постоял посреди комнаты, не зажигая света и не раздеваясь; иней таял на воротнике, и холодная капля сползла за ворот, но шевелиться не хотелось. Где-то на самом дне усталости лежало простое: этот вечер не переписать, как не переписать машину, потерянную на трассе, — только машину разбирала бы комиссия, а вечер заносить в акт было некому, да и нечего.

Светлана спала, отвернувшись к стене, подобрав одеяло к подбородку. Год назад в эту самую ночь они сидели за этим столом вдвоём, стол был полон, и Пашка стучал в дверь своим условным стуком и приносил с собой бутылку и шум. Сейчас никто не стучал — в дверь не стучали давно. Стол был сведён к одному. А тот, кто сидел тут в ту ночь и встречал с ней первый их общий Новый год, был, если разбираться честно, уже не вполне тем, кто