МУР 1951 - Сим Симович

сорок третьего размера. Рисунок подметки — не фабричный советский «рубчик» и не гладкая кожа комсостава, а характерный фигурный протектор с ромбовидными грунтозацепами: такие наваривали в рембатах полевых мастерских на трофейную резину от разбитых немецких тягачей. А в самом углу следа, возле каблука, виднелась крошечная треугольная выемка — след от сорванного стального подковного шипа.

— Знакомая подковка, — пробормотал Алексей, чувствуя, как мороз пробегает по спине. — Я такой след сегодня утром видел. В Малом Казенном переулке. Возле своих почтовых ящиков.

Вера резко повернула голову, удивленно вскинув тонкие брови:

— Что вы сказали, Алексей? В вашем переулке?

Сыщик мгновенно взял себя в руки, сдержав опасный порыв. Раскрывать перед Шестаковой историю с запиской и дневником прямо сейчас, без единого железного доказательства, значило добровольно сунуть голову в петлю особого отдела.

— Дворник у меня во дворе сапоги чинил в войсковой мастерской, — быстро, ровным тоном соврал Платонов, поднимаясь с колен. — Рисунок протектора запомнился. Трофейная резина, ее в сорок пятом со складов интендантства в Потсдаме эшелонами вывозили. Обувь армейская, не гражданская.

Грач подошел к окну, осторожно приподнял тяжелую штору и выглянул во двор:

— Ушли через черный ход, там пожарная лестница прямо к глухому забору выходит. Следы во дворе уже снегом замело, но пес служебный до угла Малой Бронной довел и скололся — там их машина ждала. Судя по колее, легковушка, вроде нашего «эмки» или трофейного «опеля».

Вера подошла к Вербицкой, присела на краешек кресла и мягко коснулась ее руки:

— Анна Всеволодовна, подумайте хорошо. Кто в последние недели бывал в доме? Кто мог знать про устройство шведского сейфа? Сантехники, мебельщики, оценщики из антикварных магазинов Мосторга?

Вдова покачала головой, наморщив высокий лоб:

— Нет, деточка… Посторонних мы не пускали никогда, Петр Сергеевич был человеком строгим. Единственный… недели три назад приходил человек из Главснаба. Представился заместителем начальника реквизиционного отдела, товарищем… кажется, Ильиным. Принес официальный запрос от правительственной комиссии: якобы для выставки советско-шведской дружбы требуются дипломатические дары покойного супруга. Он долго сидел в кабинете, Петр ему лично табакерку показывал, из рук в руки передавал. И сейф при нем открывал…

— Ильин? — Вера быстро чиркнула карандашом в блокноте. — Имя, отчество? Документы предъявлял?

— Кажется, Виктор Павлович… Удостоверение в красном коленкоре с золотым гербом Совмина. Высокий такой, плотный мужчина, в дорогом коверкотовом пальто, с золотыми зубами. Держался очень уверенно, даже надменно. Сказал, что вопрос согласован на самом верху.

Алексей и Грач переглянулись.

Обычная уголовная шпана в такие кабинеты не вхожа. Здесь пахло крупной рыбой, имевшей доступ к закрытым ведомственным архивам и пользовавшейся прикрытием на таком уровне, куда простым операм соваться было смертельно опасно.

— Табакерку и ордена в ломбард не снесешь, — заговорил Алексей, поворачиваясь к Вере. — Такую вещь в Москве можно сбыть только через двух-трех людей, знающих тайные ходы к подпольным миллионерам и дипломатическим спекулянтам. Если они попытаются скинуть товар быстро — след неизбежно приведет на Сухаревку.

— На Сухаревку? — Шестакова нахмурилась. — Базар оцеплен райотделами, там рейды каждый четверг.

— Рейды по картошке и американской тушенке, Вера Николаевна, — усмехнулся Грач, азартно блеснув здоровым глазом. — А подлинное золото на Сухаревке под прилавком ходит, в часовых мастерских и за глухими заборами старообрядческих тупиков. Там старик Моисей сидит, через него вся контрабанда с сорок пятого года течет, как вода по трубам. Если табакерка Позье всплывет в городе — Моисей узнает об этом раньше, чем министр госбезопасности.

Платонов подошел к окну, глядя на свинцовые воды Патриарших прудов.

Пасьянс складывался жуткий, темный, пахнущий порохом и фронтовой кровью. Те, кто оставил записку в его почтовом ящике, и те, кто только что выпотрошил квартиру сталинского посланника, говорили на одном языке. На языке Бреслау, Лигницы и трофейных эшелонов сорок пятого года.

— Составляйте протокол, Вера Николаевна, — глухо бросил старлей, поправляя портупею под курткой. — А мы с Костей на Сухаревку двинем. Пора навестить старого часовщика, пока екатерининское золото не переплавили в зубные коронки.

До Колхозной площади, в самое нутро знаменитой Сухаревки, добирались на дребезжащем трамвае-«американке».

Вагон был набит так, что дышать приходилось чужим морозным паром, перегаром и прелым запахом мокрых бабьих платков. На задней площадке Грач профессионально прикрывал напарника широким плечом: левая зашитая рука Платонова не терпела давки, а столичные щипачи на этом маршруте работали виртуозно — могли подрезать карман так чисто, что опомнишься только в дежурке без удостоверения и талонов на сахар.

— Ты, Леха, по сторонам сильно не сверкай стеклами, — вполголоса наставлял напарника Костя, придерживая правой рукой полу своего полушубка, под которой топорщился наган. — Сухаревка — зверь пугливый. Здесь чужого мента чуют за версту по скрипу яловых сапог и спине прямой, как штык. Глаза опусти, шапку на затылок сдвинь и вид сделай придурковатый, вроде демобилизованного из стройбата, который ищет, где бы трофейные портсигары на сало выменять.

— Сам ты из стройбата, — хмыкнул Алексей, доставая из кармана мятную конфету и отправляя ее под язык. Зубы все еще тосковали по папиросе, особенно когда весь вагон дружно смолил самосад в приоткрытые створки дверей, но ментоловый холод приятно бодрил голову. — Думаешь, меня в разведке маскироваться не учили?

— Войсковая разведка, браток, это когда на нейтралке трассера свистят, — Грач сплюнул на рифленый пол тамбура. — А тут минное поле почище Зееловских высот. На Сухаревке закон один: кто громче плачет, тот больше украл. Здесь с сорок пятого года столько генеральского добра осело, что если все в кучу свалить — можно второй Малый театр золотом обшить. Тут и шмотки с венских складов, и ковры персидские, и дедовские часы с боем.

Трамвай взвизгнул бандажами на крутом радиусе и замер напротив грязных, утоптанных в ледяное месиво ворот барахолки.

Сухаревский рынок встретил их густым, оглушающим людским гулом, в котором тонули свистки постовых милиционеров, плач младенцев, ругань торговок и заунывные куплеты гармонистов-инвалидов.

Это было настоящее государство в государстве, раскинувшееся среди кривых переулков, дощатых прилавков и закопченных кирпичных брандмауэров. Тысячи людей колыхались в сером морозном мареве.

В первом ряду стояли бабы в ватниках, продававшие прямо из узлов застиранное довоенное тряпье: ситцевые платья, фильдеперсовые чулки со штопкой, поношенные каракулевые воротники и детские валенки. Дальше шли ряды «железячников» — здесь мужики с земли, расстелив старые мешки, торговали ржавыми напильниками, обломками немецких штыков с грубо сточенными свастиками, бензиновыми зажигалками из гильз и самодельными