МУР 1951 - Сим Симович

Сам хозяин, Моисей Абрамович Рабинович, сидел у массивного верстака под низко опущенной лампой с зеленым жестяным абажуром.

Это был высохший, почти прозрачный старик в потертом шелковом жилете поверх застиранной косоворотки и черной ермолке, съехавшей на самый затылок. На лбу у него поблескивала двойная часовая лупа на стальном обруче. Длинные, тонкие пальцы антиквара, унизанные желтыми пятнами от кислотных реактивов, с невероятной, почти гипнотической точностью удерживали пинцетом крошечный рубиновый камушек балансира.

— Дверь притворите плотнее, молодые люди, — не поднимая глаз от механизма, произнес старик скрипучим, но на удивление чистым голосом. — С улицы несет таким холодом, что масло в анкерных спусках густеет на лету. А сквозняки для точной механики — это верная смерть. Присаживайтесь на венский стул, капитан. Только на левый, у правого ножка клеем схвачена, казенный вес не удержит.

Грач недоверчиво хмыкнул, но стул проверять не стал — остался стоять у притолоки, загораживая выход широкой спиной и не спуская глаз со стеклянной витрины. Алексей же шагнул к верстаку, стянул кепку и бросил цепкий взгляд на рабочий стол.

Рядом с часовыми тисками и коробочками из-под папирос, полными шестеренок, лежал эмалированный лоток. В нем на черном бархате темнел глубокий, свежий след от чего-то тяжелого и овального, а в самом углу валялась тончайшая золотая стружка — металл недавно пробовали на пробирном камне, снимая пробу царской азотной кислотой.

— Красиво работаете, Моисей Абрамович, — негромко проговорил Платонов, присаживаясь на табурет и вытягивая уставшие ноги. — Время чините, а попутно чужие грехи взвешиваете. Рубины ставите, а золото чужое пилите.

Старик аккуратно опустил пинцет, сдвинул лупу на лоб и медленно поднял на старлея выцветшие, слезящиеся глаза сквозь толстые круглые стекла очков. В этом взгляде не было страха перед муровскими корочками — лишь глухая, вековая печаль человека, видевшего, как рушатся империи, а люди все так же продолжают резать друг другу глотки за блестящие безделушки.

— Грехи, старший лейтенант, взвешивают совсем в другой канцелярии, — вздохнул часовщик, вытирая пальцы замшевой ветошью. — Туда повестки с Петровки не доходят, поверьте старому еврею. А я здесь сижу, примусы лужу, часы марки «Победа» чиню для передовиков трехгорной мануфактуры. С чего вы взяли, что я имею интерес к вашим печальным казенным заботам?

— Бросьте крутить стрелки назад, Абрамыч, — подал голос от двери Громов, выразительно постучав костяшками пальцев по кобуре под полушубком. — Мы к вам не за будильником пришли. На Малой Бронной ночью вскрыли цейсовский сейф. Ушли ордена Семилетней войны и екатерининская табакерка с крупным солитером. А полчаса назад на толкучке ваши люди вертелись и камнем хвастались. Будем протокол допроса свидетеля писать или сразу оформим ордер на изъятие контрабанды и соучастие в бандитизме? Виктор Иванович Крид очень просил передать вам пламенный привет.

При имени начальника убойного отдела старик едва заметно вздрогнул. Морщинистые веки дрогнули, пальцы на мгновение сжались в кулак, а затем Рабинович тяжело, протяжно вздохнул, будто с его плеч свалилась непосильная ноша.

— Ой вей… Зачем сразу пугать старика Виктором Ивановичем? Крид — человек слова, он знает, что Моисей чужого горя в дом не тащит. Если бы вы пришли на два часа позже, меня бы, может, уже и в живых не было. Федька у дверей стоит не от советской милиции прятаться. Он стережет, чтобы ко мне во двор гранату не бросили.

Алексей подался вперед, уперев локти в колени:

— Кто приходил, Моисей Абрамович? Выкладывайте все как на духу.

Часовщик полез под верстак, достал маленькую жестяную коробочку из-под монпансье, вынул оттуда щепотку нюхательного табака, сунул в ноздрю и громко, с наслаждением чихнул в клетчатый платок.

— Кто приходил… Если бы я знал их фамилии, я бы спал спокойнее. Вчера вечером приехали двое. Вошли прямо сюда, когда стемнело. Сапоги яловые, генеральской чистки, шинели из тонкого драпа, а погоны срезаны под корень — только следы от ниток на плечах темнеют. Вели себя не как воры. Вор заходит тихо, смотрит по углам, торгуется за каждую десятку. А эти… эти вошли, как хозяева. Дверь ногой, кобуру на стол — бам! И выкладывают товар.

— Табакерку? — быстро спросил Платонов.

— Ее самую, — старик скорбно покачал головой. — Работа Жан-Пьера Адора или раннего Позье, чистейшее золото семьдесят второй пробы, гильошированная эмаль по лазури и портрет матушки Екатерины. А на замке — алмаз чистой воды карат на пятнадцать, якутской огранки. Я таких вещей тридцать лет в руках не держал, со времен петроградского разорения.

— И что они хотели?

— Они хотели сбыть ее сию секунду. Не за рубли — рубли им даром не нужны, они с этих денег смеялись. Им нужно было чистое червонное золото в слитках или валюта. Американские доллары, швейцарские франки, на худой конец — английские фунты. Причем без всякого торга. Назвали сумму, от которой у наркома финансов волосы дыбом встали бы, и дали мне срок до полуночи. Сказали: «Не найдешь каналы за границу, старик, сгоришь вместе со своими часиками прямо в этой норе».

Грач подошел ближе, прислонившись к верстаку:

— Ты им камень-то вернул, дед? Или припрятал в подполье?

— Я похож на умалишенного, капитан? — с искренним ужасом вскинул руки Моисей. — Оставить у себя такую улику, когда по городу рыщет убойный отдел? Они забрали табакерку обратно. Но перед тем как уйти, тот, что постарше — сутулый такой, с оспинами на щеках и волчьим взглядом, — проговорился. Он думал, я глухой от тиканья маятников, а я каждое слово ловлю, как струну.

— О чем говорил? — Алексей почувствовал, как в груди снова туго натянулся нерв.

— Он говорил второму: «Надо скидывать шведские запасы и рвать когти к Киевскому вокзалу. Шеф нервничает, эшелон из Бреслау уже разгружают на запасных путях в Подлипках, если контрразведка накроет базу снабжения — нас всех к стенке приставят без суда».

В лавке стало так тихо, что звон ходиков показался пулеметной дробью.

Бреслау. Подлипки. База снабжения.

Кусочки кровавой мозаики начали складываться в единое чудовищное полотно. В Москве действовала не просто шайка уголовников. Это была законспирированная организация армейских тыловиков и офицеров комендатур, которые с сорок пятого года методично грабили военные эшелоны с трофеями, вывозили сокровища под видом казенных грузов военведа и теперь, почуяв близкую чистку, лихорадочно превращали старинные ценности в валюту и золото для побега.

— А насчет других покупок что? — нажимом спросил Платонов.