Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

Он ведь в городе довольно давно. Это он сейчас из гимназии носу не кажет, а что раньше было?

— Вот про Людожора она мне пускай и расскажет.

Рваный кивнул и руку убрал. И тотчас баба вывернулась из захвата, чтобы с визгом броситься прочь. Попыталась. Я вытащил Призрака прямо перед ней.

— Назад, — сказал я сухо. — Попытаешься сбежать, скормлю твари. Ясно?

Баба осенила себя крестным знамением. Затем и Призрака перекрестила, размашисто так.

— Не поможет, — сочувствия у меня к ней не было. — Он не защитит тех, кто отверг его учения.

— Я не… Я в церковь хожу! Я молюсь! Я свечку купила! — голос был дрожащим и жалобным. Вот только и тут я не поверил.

Нет, в церковь она и вправду ходит. И молится. И свечки покупает. Только вот к вере это всё не имеет никакого отношения.

— Пожалейте, господине, душу грешную, — заныла она, пятясь. — Помилуйте, Христа ради.

— А ты их миловала? — поинтересовался я и свистом подозвал Призрака. — Тех, кого отправила на тот свет?

Баба зыркнула недобро.

Вот точно с ней осторожно надо. Как бы опаснее Рваного не была. Много опаснее. Он, конечно, тоже не оплот законности и порядка, но хотя бы соображает, что с нами не справится. А значит, предпочтёт другой путь. Вон, руку подельнику подал, помогает выбраться из ловушки и что-то там выговаривает, на Призрака косясь. И силу Демидовскую он почуял. А стало быть, если и имел намерения проломить нам головы за грехи неведомые, то теперь от них откажется.

До поры, до времени.

А вот эта, размазывающая по лицу притворные слёзы, бабища — дело иное. Она может ударить просто потому, что случай подвернулся.

Без планов.

Расчётов.

Исключительно в силу удобности момента.

— Я не сама, и не я вовсе… это Машка всё придумала. Она… а я только вот… грешна, конечно. Как есть грешна! Прелюб… собой торговала, но так от бедности то! И он вот заставлял, — она указала на Рваного. — Ирод, как есть ирод…

Рваный насупился.

— Потом, — я оборвал и её причитания о загубленной молодости да тяжкой судьбине, и возражения Рваного. — Мы уйдём, тогда и разберетесь.

По тому, как осклабился Рваный, стало ясно — разберется. Нет, калечить не будет, но даст понять, кто тут за хозяина.

— И да, — я щёлкнул пальцами, и Призрак сменил личину, превращаясь в огромного чёрного пса. Глаза его горели алым пламенем и выглядело всё весьма впечатляюще. — Вздумаешь дурить, он тебя сожрёт.

— Тварюка, — женщина сплюнула под ноги.

Тут ещё посмотреть надо, кто тварюка. Небось, Призрак никого без причины не трогал.

— Значит, ты узнала того человека? — я понял, что этак мы и до утра не разберемся.

А там Татьяна нервничает.

И вообще…

Ворон вон замолчал, склонился, обняв себя, раскачивается. А Михаил Иванович не торопит, ждёт, стало быть, продолжения истории. Или чего-то ещё? Но сидит рядышком, светится, благо, уже не так, что по глазам шибает. Мягонько. Ласково даже, я бы сказал.

И главное, тоже надо думать, что со всем этим делать-то. И с откровениями Ворона, и с ним самим. В школе его не оставишь. Убрать? Этак с ним и ниточка оборвётся, которая тянется к Гераклиту.

Или уже?

— Отвечай, падаль, — рыкнул Рваный.

— Так чего отвечать? — баба хлопнула глазами.

— Правду, — вздохнул я. — Давай ты будешь просто говорить правду. Я не из полиции. И полицию мы сюда тянуть не станем, верно? Ни к чему оно нам.

Баба нерешительно кивнула.

— Мне с нею связываться тоже не с руки. Это наши вот дела.

— Родовые, — вставил слово Демидов. И прозвучало веско.

— Родовые, — согласился я. — И до твоего промысла мне тоже дела нет. Как и до прочих. Я лишь про этого человека знать хочу. И про Машку твою.

— Машку?

Спокойствие, Громов. И терпение.

— Ты ж говорила. Он твою подружку убил? Когда это случилось? И как? И не бывало ли такого, чтоб вовсе девки пропадали?

А то ведь трущобы, если подумать, место самое подходящее для всякого-разного промысла. В том числе и для поиска дарников.

Баба глянула на Рваного, тот крякнул и произнёс тихо.

— Так и есть, господин. Пропадали, — он чуть склонил голову. — Я так-то не по бабьему промыслу. Сам видишь, какой из меня кот…

— А и зря, от ладный бы вышел. С лица, чай, воды не пить, а ты ласкавый, справедливый…

— От, продажная твоя душонка, — Рваный покачал головой и, обернувшись, крикнул. — Хлыза, ходь сюды!

Подошёл, бочком, с опаской, давешний мужичок, что с ножом забавлялся.

— Вот, обскажи, что у тебя там с девками не выходит.

— Только не ври, пожалуйста, — попросил я.

— Так а чего говорить? Дурят, шлюхи, — Хлыза пожал плечами. — Понавыдумывали, мол, что ходит тут упырь.

— Кто-кто?

— Ну, Упырь, — Хлыза смутился, явно неудобно было ему слухи пересказывать. — Что сам вроде из себя чистенький, приличный даже. А потом, как до дела доходит, то и в чудище оборачивается. Хватает и кровь пьёт. До капли. Про кровь врут, само собой.

— Кто врёт? — вскинулась баба. — Я вру? Да я Машку-то видела! Она белая была, что…

— Все мертвяки белые. Охолони.

— Она ещё живая была!

Мужик покосился на меня, на Яра. Вздохнул. Не хотелось ему говорить, но понял, что промолчать не выйдет. Шею грязную почесал и произнёс:

— Бабы и вправду пропадают. Ну, они и так-то… людишки разные есть. Иные