Громов. Хозяин теней. 7 - Екатерина Насута

Винегрет летний, постный, из разностей. [1]

Она не была не злой, Парашка Михасёва.

Обычной.

Жила. Тянула с мамкой хозяйство, небольшое, но всё одно работы хватало. А батька умер. И как справится? Потому и приняла мамка в дом соседа, ибо без мужских рук не справлялись. А что пьёт и дерется, так разве ж диво? Все такие. И понимала Парашка, что ждёт её такая же жизнь, пустая, беспросветная и полуголодная, когда из радостей всех — пряник на Пасху, да и то, если свезёт.

Оттого и сбежала в город, как оказия выпала. Да, знала, что дородная баба, которая сказывает про лёгкий заработок, не в горничные её устроит. Та не особо и отнекивалась. Но сказала, что у Парашки есть, чего продать.

Если не побоится.

Она ж с малых лет была не боязливою. Поехала. Пусть мамка и прокляла вслед, но и пускай.

— И не жалею. Лучше так… небось, сестрица моя, которая за того вдовца, за которого меня сватали, заместо меня пошла, недолго протянула. Бил смертным боем, она и померла. А я вот живая. И ещё поживу. Я ж не дурная.

Она говорила легко и как-то спокойно.

И про Машку свою, с которой не то, чтоб подружилась — тут подруг нет, скорее уж та не была сволочною, как иные девки. У сводни и познакомились. И сперва даже в приличном месте работали. Но потом один клиент душить начал.

А Парашка не стерпела.

Рука у ней тяжкая, так что нехорошо вышло. Нет, проблему-то решили, но долг на Парашке повис. Потом и пошло, одно, другое и третье. Так она на улице и оказалась.

— Самою на себя проще. А Машку один ножичком по лицу полоснул. Её и выкинули. Она сама меня нашла. Стали вдвоём жить. Так-то морда зажимши, то и ничего. Пудрою замазать если, то вовсе не видать. Народец туточки непереборливый.

Верю. Глядя на одутловатую откровенно страшную физиономию Парашки, верю. Вон и фингал наливаться начал, и губа распухшая от удара кривою кажется.

— Машка поначалу тихою была, а тут, по роже получивши, озлобилась крепко. Она и придумала… искала мужика, чтоб… ну, такой от. Чтоб не совсем видный, но и не рвань. Вела к нам. Там чарочку подносила. А как он отворачивался, то и хрясь по башке. Я как в первый раз увидала, аж прям сердце заколотилося. Всё, думаю, прибила. А она смеётся только. Мол, этаким не прибьёшь. У неё навроде как чулок был. А в ём — песочек. Выходит мягонько, но крепко. И следов никаких.

Слыхал я про песочную колбасу, ещё там, дома. Выходит, вот откуда ноги растут. Традиции. Преемственность. Исторические корни.

— Она ж его обирала, как есть. Одёжку всю ощупывала. Крестьяне-то тоже не пальцем деланые, кто ж с собой большую деньгу так носит? Кошель и срезать, и спереть недолго. Вот и подшивают, кто в портки, кто в рубаху аль ещё куда. Она и находила, забирала. А мужика потом мы волокли куда. Брызгали самогоном, вот все и думали, что пьяный. А очухивался… ну, чего он там упомнить мог.

— Не боялись, что назад вернётся?

— Так… — Парашка пожала плечами. — Машка его вела закоулками, да пьяненького, да ещё по темноте. Свой бы, может, и отыскал.

А человеку, с местностью незнакомому, все здешние переулки одинаковыми кажутся.

— А полиция?

— А что полиция? Полиция скажет, что сам виноватый. Что напился и потерял аль потратил.

Ну да, план надёжный.

— Когда девки пропадать стали, я Машке сказала, чтоб успокоилась. Что надобно вместе держаться. Ну, с приглядом. Одна клиента ведёт, другая, стало быть, смотрит. И если чего — помогает.

— Тогда кистенём обзавелась?

— Ага. Эта штука, с песком, конечно, хороша, если так-то, но кистень всяко понадёжней будет.

И спорить не стану.

— Машка… она с виду такая… ну, махонькая, девчонка девчонкой. Её прежде в гимназисточку рядили.

Меня замутило, а вот Парашка будто и не заметила.

— Находились охотники. А с лицом порченным, то какая гимназистка? Ну и тут, иные думали, что ежели махонькая, то и не отобьётся. А бить она умела. И колбасою своею, и свинчаткой. И ножичек у ней был. Чего пялишься, Рваный? Твои коты только деньгу брать гораздыя.

— Не мои.

— А чьи ещё? Как помочь надобно, то хоть криком изойди, никто не пошевелится. Вот и приходится самим. Тогда-то я ей и сказала, что надобно промысел прикрывать. Уж больно неспокойно сделалось. Эти вон, — она кивнула на Рваного с мужичком. — Шерстят, ловят упыря, да где его поймать обычному человеку-то. Да и вовсе муть какая-то творится. Ладно, упырь, но и так-то девки пропадают.

— Чего⁈ — возмутился Хлыза.

— А то ты не ведаешь? Как есть… и не только девки. Мальчик куда подевался?

— Это кто? — уточнил я.

— Щипач один, — пояснили мне, пусть и неохотно.

— А ещё Барыня. Это тоже из их вот, — Парашка указала пальцем. — Воровка. Под благородную держалась. Приоденется. Выйдет на этот… прометан.

— Променад? — поправил её Демидов.

— Во-во… а сама поглядывает, где и чего. Личико свеженькое, сама — чисто барышня, хоть и из бедных. То в трамвайчике прокатится, то по улочкам пройдёт, бывает споткнётся, а кавалер и радый помочь.

— Много говоришь, — недовольно протянул Рваный и на меня покосился.

— Много. Только куда она сгинула-то? А ещё…

— Парашка!

— Чего⁈ Пропадают люди! И всякие пропадают! Юродивый один тут хаживал. Такой, тихий, ласковый. И как дня доброго пожелает, так и будет тебе весь день везти! И во внутрях хорошо сделается, будто ангел господень душу маслицем помажет. Тоже который день нету. И те, которые появляются, говорят…