Сказки старых переулков - Алексей Котейко

адмирал санторинцев рассказывал о набегах и абордажах, сожжённых городах и угнанных невольниках, взятой добыче и телах друзей, которые в холщовых мешках после каждого боя забирала морская пучина. Кое-кто из корсаров, да и из горожан – ветеранов минувших сражений – сдержанно кивал, узнавая то или иное из описаний.

– Раскаиваешься ли ты в грехах своих? – вопросил священник, когда мужчина смолк.

– Да.

– Искренне и полно, не токмо на словах, но и в сердце своём?

– Каюсь, отче. В загубленных душах, безвинных и в бою, в пролитой крови и людских слезах. Отпусти грехи мои, отче.

Протоиерей внимательно смерил взглядом склонённую перед ним фигуру корсара и, осенив его знамением, произнёс:

– Отпускаю. За защиту веры святой да воздастся тебе в памяти людской и в глазах Всевышнего. Встань.

Адмирал корсаров тяжело поднялся с колен и по его знаку двое спутников, ждавшие позади, развернули перед настоятелем тяжёлые парусиновые свёртки. На полу собора засверкали всеми цветами радуги пёстрые султанские знамёна, взятые за годы войны в боях с кораблей и крепостей Востока. Изумлённые горожане, которые сами подвесили к стропилам храма десяток подобных стягов, силились и не могли сосчитать корсарскую добычу.

– Что просишь ты за верность свою? – произнёс священник заученную старую формулу и с удивлением услышал в ответ:

– Герба.

В тот же вечер во дворце Николичей, самом большом и величественном в городе, шёл пир. По правую руку от хозяина дома, старого Радана – среднего и последнего оставшегося в живых из трёх братьев – сидел Марко Данилевич, бывший корсарский адмирал, а ныне пожалованный гербом знатный горожанин. Позади его кресла, подвешенный чуть ниже хозяйского знамени, стену украшал новый стяг: на сером поле прекрасная дева на спине дельфина, которых подсвечивало заходящее солнце. От здравниц и сталкивающихся кубков в комнате стоял непрекращающийся звон, что-то степенно рассказывал на ухо Марко хозяин дома, а предводитель санторинцев словно бы мыслями уплыл куда-то далеко, и глаза его печально скользили по залу, не задерживаясь ни на одном лице.

Было уже глубоко за полночь, когда на балкон дворца вышла грузная мужская фигура. Холодный ветерок, наполненный запахом моря, чуть шевелил седые волосы моряка. За его спиной тихо зашуршало платье, и женщина – немолодая, но даже после третьих родов не утратившая ни красоты, ни стройности – встала рядом с ним. Муж её сидел по левую руку от хозяина дома и как раз сейчас поднимал кубок в память своего погибшего в боях тестя, храброго Матея. Сын рыбака медленно обернулся, и печальные глаза его встретились с такими же печальными глазами когда-то младшей, и до сей поры самой прекрасной внучки Николичей.

– Долгие лета, господарь, – тихий мелодичный голос произнёс традиционную формулу поздравления так, словно молился за упокой.

– Долгие лета вашему дому, – едва слышно откликнулся корсар и склонился, целуя протянутую руку.

Показалось ли? Рука ли дрогнула?

Женские пальцы легонько коснулись губ, затем коротких седых волос, и тут же отдёрнулись. Сын рыбака распрямился и увидел, что в глазах внучки Николичей стоят слёзы. Юлия перевела взгляд на пирс – туда, где мальчишкой Марко каждый вечер причаливал свою лодочку, чтобы тайком любоваться выходившей на балкон девушкой. Вновь взглянула на него и чуть качнула из стороны в сторону головой, будто окончательно прощаясь с чем-то очень дорогим. Моряк не шелохнулся и не сказал ни слова, лишь смотрел, как женщина быстро развернулась и скрылась в наполненной шумом голосов и светом пиршественной зале.

История тридцать пятая. «Пока играет скрипка»

Антрепренёр расстарался, и перед вокзалом вместо экипажа ждал роскошный «Бруо» с открытым верхом, начищенными до блеска латунными деталями и сиденьями из красной кожи – правда, задний их ряд сейчас укрывала полстина из медвежьей шкуры. Усаживаясь, приезжий аккуратно устроил на сиденье рядом с собой скрипичный футляр, и попросил шофёра в форменной куртке, собравшегося было поднять откидной верх:

– Оставь, любезный. И сделай милость, не спеши, хочу на город посмотреть.

Шофёр поклонился, захлопнул дверцу и, сев за руль, не спеша покатил прочь с вокзальной площади.

Солнце только начало подниматься на небосклоне, обещая ясный и морозный декабрьский день, и в центральной части города ещё царила дремота – здесь, в домах зажиточных горожан, просыпались поздно. Автомобиль обогнал полупустой вагончик конки, который тянули два бодро фыркавших паром из ноздрей чёрных битюга, и свернул на главную улицу. Промелькнуло немного смахивающее на средневековый замок или готический собор недостроенное здание с миниатюрными башенками на углах.

– Техническое училище, барин. Два года как начали, в передней части уже занятия ведут, а это крыло должны к весне окончить, – пояснил шофёр на вопрос своего пассажира.

Проехали городской сад с расставленными по нему, но пока ещё закрытыми, праздничными киосками и неподвижными каруселями. Миновали перекрёсток – отсюда с холма широкой дугой уходила вниз поперечная улица, и здесь, вынырнув, наконец, из-за домов, скрипача вдруг ослепило солнце.

– Конка-то теперь до самой Слободки идёт, новая ветка, только летом пустили! – говорил разохотившийся шофёр, не замечая, как блеснули – должно быть, от яркого света – в глазах пассажира слёзы.

Потянулись витрины магазинов, почти все с непременными еловыми венками и букетами, а то и с украшенной елью за стеклом. На одном из перекрёстков приезжий, будто высматривая что-то, подался вперёд, и улыбнулся, когда автомобиль поравнялся с заведением «Карл Леманн. Кафе-кондитерская». Здесь уже кипела работа: один помощник в белом фартуке сметал снег с узорчатой плитки у дверей, ещё двое торопливо разгружали с телеги какие-то ящики. На мгновение на пороге показался и хозяин: дородный, краснолицый, совершенно лысый, но зато с невероятно пышными моржовыми усами, полностью скрывавшими его рот. Грозно пошевелив ими, господин Леманн строго осмотрел помощников и снова исчез в заведении. Приезжий чуть слышно фыркнул, но шофёр, видимо, приняв это на свой счёт, затараторил:

– …точно так, барин, слово в слово! Ей-ей не вру! А их превосходительство, как есть…

– Да я верю, любезный, верю, – рассеянно отвечал пассажир.

Автомобиль катил дальше, мимо парадных фасадов, витрин, заснеженных каштанов, мимо бронзового памятника великому императору, с которого дворники как раз сметали насыпавший ночью снег. Мужчина, кутая ноги в медвежью шкуру, по временам долгим взглядом провожал то одну, то другую вывеску, словно припоминая что-то. В глазах его заблестели весёлые искорки, когда они миновали помпезную беседку с парой скамеек и часовой башенкой, установленную на тротуаре перед «Магазином колониальных товаров И.С. Третьякова». Проплыло мимо приземистое здание театра с причудливыми башенками и куполами, затем пожарная часть с каланчой, на которой расхаживала туда-сюда фигурка дозорного. Потянулся