Сказки старых переулков - Алексей Котейко

старший констебль протянул молодому человеку незапечатанный конверт. Внутри обнаружились старая пожелтевшая фотокарточка и плотный лист бумаги, в верхней части которого затейливым почерком было выведено: «Последняя воля и завещание» и, чуть ниже: «Заверенная копия хранится у нотариуса…»

Врач, через плечо Стефана пробежавший глазами записанное в завещании, изумлённо присвистнул:

– Четверть миллиона! И вы единственный наследник!

Но молодой человек его не слушал. Он разглядывал фотографию: портрет по пояс, низенький кряжистый мужчина в капитанской форме, во всклокоченных тёмных волосах которого едва-едва пробились серебристые нити седины – и сидящая в кресле молодая женщина в светлом платье, смуглая, с длинными, причудливо уложенными тёмными волосами, явная уроженка южных морей. Мужчина обнимает спутницу за плечи и задорно усмехается в камеру, держа в руке неизменную коротенькую трубочку. Улыбается и женщина, и на фотографа смело, открыто глядят изумительной красоты глаза – те, в которых тонешь так, как нельзя потонуть ни в одном из океанов или морей.

История тридцать третья. «Ивы над озером»

В дремотном мареве летнего полдня озеро застыло неподвижной пластиной из тёмно-серого стекла, по которой тут и там были разбросаны одинокие снежинки тополиного пуха. За старыми, скрученными ветрами ивами, опустившими ветви прямо в воду, виднелись когда-то беленые, а теперь посеревшие от дождей стены хат и покосившиеся плетни. Чуть в стороне устремлялась в небо невысокая колокольня маленькой церковки – с облупившейся штукатуркой и единственным, теперь уже совсем редко певшим, колоколом.

Деревенька умирала, как умирают одряхлевшие, растерявшие своих потомков семейства. Молодёжь стала уезжать отсюда ещё в семидесятые, и как бы туго не приходилось вдали, на новом месте, ни за что не желала возвращаться. Обзаводились семьями, перевозили к себе родителей, или же приезжали сами – то на выходные, а то и на недельку-другую летом, сперва одни, потом с внуками, наполнявшими тихие улочки весёлыми колокольчиками детских голосов.

Зимой же, когда озеро затягивало льдом, а единственный просёлок, ведущий к шоссе, укрывали глубокие сугробы, деревенька погружалась в оцепенение. Ей снились былые времена, когда на улицах заливисто ржали кони, а женщины – темноглазые, завораживающе красивые – молча провожали уходивших мужей. Скрывались в дорожной пыли лихо закрученные усы и выпущенные из-под фуражек чубы, поблескивающие наконечники пик и рукояти шашек. Скрывались, чтобы иной раз уже никогда не возвратиться к родному порогу, оставляя осиротелыми низенькие хаты и ивы над тихим озером, маленькую церковку и тёмные, прекрасные глаза.

В девяностые здесь стало совсем пусто, а каждую весну, после особенно сильных морозов, на кладбище у церкви появлялось по нескольку свежих могил. Потом уже и хоронить стало некому – последних стариков дети, порой против их воли, увезли из родных мест. Некоторые семьи ещё какое-то время приезжали сюда летом, но постепенно и они стали появляться в деревеньке всё реже, и ветшающие хаты были оставлены дождям, ветру да солнцу.

* * *

Сергей вёл машину предельно осторожно, прислушиваясь к шуршащей под кузовом траве и напряжённо всматриваясь в две едва заметные полосы – не дорогу, а скорее тропку, накатанную пробиравшимися в поля грузовиками. Мысленно он уже не раз успел порадоваться жаркому лету: в дождь весь окрестный чернозём наверняка превращался в непролазное болото, из которого вытащить кроссовер Сергея смог бы разве что трактор. Собственно, он бы не полез в эту глушь даже сейчас, но слишком уж ярким оказался давешний сон.

Снилась умершая прошлой зимой бабушка, настойчиво просившая привезти ей её старую хату. Во сне Серёга изумленно вопрошал: «Да как же я хату припру-то?!», на что старушка упрямо твердила: «Привези!». Проснулся он разбитым, с тяжёлой головой, зато чётко запомнив весь сон. Бабушка была такой же, как когда-то в детстве – цветастый платочек, завязанный накрест на лбу, малиновая вязаная жилетка, чёрная юбка. И разговор вроде бы был как раз в той самой хате, какой смутно помнил её Сергей: две комнаты, одна с парой окошек на улицу, другая – с единственным во двор, да просторные сени с примыкающей к ним летней верандой.

Не придумав ничего лучше, он рассказал про сон жене. Женщина отнюдь не суеверная, та вдруг как-то строго взглянула на мужа и, покачав головой, сказала:

– Надо съездить.

– Куда?!

– На «малую родину». Ты же помнишь, где бабушкина хата стояла?

– Ну… Помню, наверное…

– Вот и набери там земли. На могилке высыплешь.

Про себя Сергей подумал, что бредовее и страннее этого предложения был разве что сам сон, но спорить не стал. С отцом попросилась Алинка – шестилетняя кроха, любимая бабушкина правнучка.

* * *

Над бывшими деревенскими улочками плыл дурманящий, терпкий запах лугового разнотравья. Кирпичная колоколенка ещё стояла – правда, колокола на ней давно не было, а в крыше с одной стороны виднелась изрядная дыра. Двери в церковь, рассохшиеся и вспученные, косо висели на тяжёлых кованых петлях, запертые на намертво заржавевший амбарный замок. В высокой траве тут и там поднимались остатки плетней, развалины хат, клунь, сараев. Одни постройки своими заколоченными окнами были похожи на слепцов, другие сурово взирали на пришельцев тёмными провалами пустых рам, а от третьих и вовсе остались лишь покосившиеся обломки стен, между которыми ещё сопротивлялись непогоде печки.

Бабушкину хату Сергей отыскал не сразу: пару раз он, хмурясь, возвращался почти к берегу озера по главной улице – или тому, что от неё осталось – чтобы, медленно бредя среди развалин, всматриваться в почерневшие заборы и редкие просевшие крыши. Алина шагала рядом с отцом, с интересом разглядывая скачущих в траве кузнечиков и иногда быстро перебегавших им дорогу юрких ящерок. Наконец, словно кто-то сжалился над незадачливым внуком: силуэт дерева возле одного из домов показался Сергею знакомым, и в следующее мгновение он узнал старую грушу, росшую прямо у бабушкиного крыльца.

Само крыльцо вросло в землю, входной двери не было вовсе. От летней веранды осталась лишь нижняя часть стен – верхняя, полностью остеклённая, лежала мутными осколками на почерневших, изъеденных гнилью досках пола. В первой комнате, с печкой и окном во двор, было на удивление сухо: по углам клочьями висела паутина, местами на бревенчатых стенах, обитых дранкой и обмазанных глиной, ещё остались кусочки старых обоев – Серёга вдруг вспомнил, что они были ярко-жёлтыми, с тонким белым орнаментом. Во второй комнате, с окнами на улицу, крыша уже успела частично обвалиться, так что пол здесь был усыпан пожелтевшей листвой, а с отсыревших стен давно осыпалась штукатурка.

Сергей медленно оглядывался. Там, у печки, стояла кровать «с шишечками» и стальной скрипучей сеткой, с толстой пуховой