Сказки старых переулков - Алексей Котейко

– Мы в Тихой гавани стояли, рукой подать.

– И доски, значит, видели?

Матрос неуверенно пожал плечами:

– Те, что за погибших в море? Видели, конечно, ваше благородие.

Мужчина как-то отстранённо продолжал:

– Знаете, сын мне писал, уже из плена. Вот ведь, запомнилось почему-то про эти самые доски: мол, всюду там, где офицеры – поимённо, а где матросы – «и низших чинов столько-то душ». Хотел, когда вернётся, храм построить, и непременно в нём кенотаф – за всех, кто погиб на «Летучем». Поимённо. А теперь его имя – в Соборе, на тех самых досках…

Бородач открыл было рот, но снова закрыл, так ничего и не сказав. Иностранный офицер терпеливо ждал, отстранённо глядя вдаль, где у горизонта серое море сливалось с таким же серым, низким небом.

– Храм я не потяну, – вдруг сказал седой. – Но хоть кенотаф.

* * *

Гроза всё набирала и набирала силу. Кряхтели кряжистые дубы, вековые сосны со скрипом и стоном раскачивались, жалуясь друг другу на шальной ветер – а тот налетал то слева, то справа, ломал ветви, сбрасывал на землю листья и хвою, сбивал птичьи гнёзда. Попрятались по норам перепуганные звери, в чащобе сбились на укромных полянках обезумевшие от страха олени. Крупные капли дождя то вставали стеной, барабаня по земле, то вдруг стлались параллельно ей, жаля лицо и руки. Четверо мужчин в измазанных тулупах силились вытолкать из грязи просёлка тяжело нагруженную телегу, запряжённую четвёркой битюгов – но колеса увязли в раскисшей почве по самые оси, и ни в какую не желали двигаться с места. Просёлок был заброшенный, ездили здесь редко и мало, так что на помощь – да ещё в такую ночь – надеяться не приходилось.

Конец их стараниям положила молния. Ветвистый сверкающий змей ринулся с ночного небосклона, ударил в телегу – и та, крякнув, развалилась, мгновенно вспыхнув. Мужиков раскидало, а уложенная на телеге гранитная глыба раскололась: самый большой кусок остался на месте, те, что поменьше, откатились в стороны. Испуганные лошади, рванув с места, скрылись в потоках дождя, и на какое-то время над просекой воцарились лишь шум воды и завывание ветра.

Затем одна из фигур на земле пошевелилась, с трудом поднялась, встряхнула несколько раз головой; один за другим пришли в себя и остальные. Мужчины обступили обугленные остатки телеги, уже потушенные ливнем, и в молчании рассматривали свой груз. Не довезённый до места монолит, предназначенный под памятный кенотаф, теперь был превращён в одиннадцать разных по размеру обломков.

Наконец старший, заросший до самых глаз кустистой бородой, несколько раз недоверчиво, на пальцах, пересчитав разбросанные на просеке куски, сказал:

– Видать, на то Божья воля…

* * *

Аксинья сидела на постели, расчёсывая гребнем волосы. В чёрных, слегка волнистых прядях за последние годы добавилось серебристых ниточек, да и на лице – это она знала наверняка, хоть и не любила разглядывать себя в зеркале – пролегли в уголках глаз и губ сеточки горьких морщин. На миг рука замерла, задрожала, но затем вновь продолжила плавные монотонные движения: плакать для неё давно стало роскошью. Не было уже на свете старушки-свекрови, некому больше уберечь от наглого барича – впрочем, и самого барича тоже не было, до сроку скосил его апоплексический удар. Старый граф, когда это случилось, за одну неделю сильно сдал, и теперь почти не выезжал из поместья, но жена лесника всё равно продолжала исправно выполнять обязанности, доставшиеся ей по наследству от мужа.

Был у неё теперь только Потап. Сынишка спал в кроватке, и в свете притушенной керосиновой лампы лицо его выглядело не по-детски серьёзным. С каждым годом малыш всё больше и больше походил на отца – и внешностью, и повадкой. При мысли о Богдане рука женщины снова замерла, Аксинья прерывисто выдохнула – то ли всхлип, то ли стон – и вдруг тренькнул дверной колокольчик. Удивлённая женщина схватила подвешенное на стене ружьё: в ночную пору какой добрый человек будет по лесу шататься?

Колокольчик звякнул ещё раз. Потом кто-то несильно, но настойчиво постучал в дверь: тук, тук-тук, тук-тук. У Аксиньи ёкнуло сердце – казалось, из давней, другой жизни донёсся этот стук, каким молодой жених поздними вечерами тихонько вызывал её из отцовского дома. Ещё толком не соображая, что делает, женщина шагнула к двери и отодвинула засов.

Скрипнула тяжёлая створка. Будто не видя нацеленного на него ружья, шагнул через порог кто-то высокий, бородатый, в заскорузлом от грязи тулупе.

– Здравствуй, смугляночка моя.

История тридцать первая. «Уставший ангел»

Он, должно быть, спал, потому что Город, по которому он шёл, был хотя и знакомый, но всё-таки иной. Улица круто сбегала с бровки холма вниз, к мосту, но этот мост тянулся над Рекой, над давным-давно не существующими заливными лугами. Спуск сместился туда, где он пролегал лет полтораста назад, и на левой обочине вместо поросшего травой склона снова поднялись нахохленные двухэтажные домишки. Громада отеля, нависавшего над маленьким парком, растаяла и исчезла – и словно воспрянули, потянулись в высь, к небу, старые деревья и окружённый ими памятник императору.

Он спустился из парка по широкой парадной лестнице и с удовольствием обнаружил, что попал в прежнее, канувшее уже в небытие, переплетение улочек, переулков, проходных двориков. Здесь никогда не слышали про автоматические ворота и камеры видеонаблюдения, зато знали в лицо и по именам всех ближних и дальних соседей. Дома лепились друг к другу под разными углами, подпирали соседа аркой дворового проезда, обрастали коротенькими боковыми флигелями, мансардами, балкончиками. Впереди, где уклон холма становился круче, крыши первых этажей часто превращались в террасы для вторых, и то тут, то там из выложенных кирпичом колодцев смотрели на тротуар подслеповатые полуподвальные окошки.

Он огляделся: всюду было пусто. Молчали сады, покрытые белой пеной цветущих вишен; молчали палисадники, где спешила отцвести сирень. Сероватое небо без солнца одинаково могло принадлежать и раннему утру, и летним сумеркам. Не только людей – не было видно ни собак, ни кошек, и даже несмолкающий гул, вечное дыхание Города, исчез. Он оглянулся, но переулки позади плыли, подёргивались туманом, в котором различимы были только отдельные детали: открытое окно во втором этаже с легонько колышущейся занавеской; верхушка дымовой трубы из красного кирпича, с проржавевшей и скособоченной, будто лихо заломленная набок кепка, флюгаркой; латунная табличка с именем жильца – буквы всё никак не желали встать в цельные слова – на зелёной, местами облупившейся от солнца, двери.

Короткий переулок, примерно на половине