Сказки старых переулков - Алексей Котейко

помаленьку, – зловещее удовлетворение в отданном приказе прошибло пленника ледяным потом. Понимая, что верёвки на Марье развязать он не успеет, мужчина вскочил на ещё плохо слушающиеся ноги, упёрся руками в стенки ямы – а сверху уже медленно приближалась смерть. Сперва коснулась плеч и шеи, потом надавила, навалилась до треска, до натянутых, готовых лопнуть сухожилий… По щекам медведя катились бессильные слёзы, тяжёлое конское тело начало пригибать Тимофея к земле – и вдруг спуск остановился. Подвешенный на верёвках Сивка хрипел от боли и ужаса, а под сводами подземного зала всё та же ядовитая насмешка скользнула в следующем приказе:

– Засыпай полегоньку.

Но ещё прежде, чем первые комья земли с шорохом упали обратно в яму, прежде, чем змеями побежали по потолочным крюкам выпущенные слугами верёвки, глаза богатыря, из последних сил державшего на себе обрушивающуюся тяжесть, встретились с глазами невесты. Взгляд Марии светился безмятежным покоем и счастьем, и губы её выдохнули:

– Любый мой…

* * *

– …что-то вроде закладных камней. Возможно, некоторые из них – по крайней мере, в самом нижнем ряду – были установлены по приказу самого Босого. Конечно, за такой долгий период резьба истёрлась, надписи стали почти нечитаемыми, у многих могильных плит недоставало фрагментов. Разобрать удавалось лишь отдельные цифры, иногда что-нибудь вроде «раб Божий», один раз прочли «Тимофея и Марии» – видимо, камень был посвящён супругам. Все находки тогда передали в фонды краеведческого музея, но, увы, во время войны найденное на Каиновой горе было утрачено.

Виктор судорожно сглотнул, и профессор недоумённо посмотрел на него:

– Что это вы, батенька? Писали-писали, даже в горле пересохло? Глотнули бы чайку.

Старичок протянул руку, пощупал расписной керамический бок чайника, и на лице его отразилось смущение:

– Простите великодушно, как же это я… Да всё остыло давно! – он бодро поднялся и, подхватив чайник, направился к двери, ведущей с террасы в дом. В этот миг внизу скрипнула калитка, и во двор вошла небольшая компания: маленькая пухленькая старушка, с нею две молодые, оживлённо беседующие женщины, и двое детей лет пяти-шести, мальчик и девочка.

Фёдор Максимович помахал им рукой и, обернувшись к Виктору, представил поочерёдно:

– Виктор Анатольевич, журналист «Недели». Анна Сергеевна, моя супруга. Юля, наша младшая дочь. Настя, наша соседка. А это их карапузы – Юлин Тимошка и Настина Маша, – старичок подмигнул молодому человеку и вполголоса, так, что не слышали с топотом и смехом поднимавшиеся на террасу дети, пояснил: – Это у нас прямо жених и невеста, друг без друга никуда. Я ведь вам давеча говорил, – добавил профессор задумчиво, когда женщины, поздоровавшись и отобрав у него чайник, повели детей в дом мыть руки перед едой, – история в определённом смысле имеет свойство повторяться. К счастью, она вовсе не обязана каждый раз заканчиваться одинаково.

История двадцать девятая. «Колдун и душа»

Пожалуй, самым первым из его воспоминаний – таким, детским, которому полагается быть солнечным и светлым – было о том дне, когда его чуть не убили на рынке.

Мальчишка скакал, как заяц, ныряя под прилавки, перепрыгивая через разложенные на земле горки тыкв, выбивая лотки с семечками из рук зазевавшихся торговцев. Уши его покраснели от брани, которая неслась в спину, а сердце билось через раз: удар – и замрёт где-то высоко, у самого горла. Ещё удар – и опустится ниже пяток, и снова замрёт.

А началось всё с того, что он стянул грушу. Груша была аппетитная, сочная, мягкая, так что легко проминалась под пальцами, пачкая их липким душистым соком. И надо же было ему стащить её у Анны. У той самой Анны, что всегда стояла с лотком на углу, за будкой квартального, рядом с входом в цветочный павильон. Ну, той, у которой в ухажёрах здоровенный детина-грузчик из мясных рядов.

Этот детина с дружками как раз выходил из кабачка «Хромой конь», когда увидел прямо через дорогу вопящую диким голосом свою бабёнку и удирающего мальчишку. Может, грузчику спьяну померещилось, что босоногий унёс всю дневную выручку благоверной, а может, ещё что – но хмельная компания разом кинулась в погоню. К ним присоединились ещё два-три человека знакомых из рыбных рядов, кто-то из владельцев втоптанных теперь в булыжник мостовой семечек, и злобный дед, торговавший тыквами. Он поспевал в самом конце процессии, шустро стуча клюкой, а замыкал погоню местный дурачок Митрошка, искренне не понимающий, из-за чего поднялся сыр-бор, и потому улыбающийся всем встречным.

Они загнали мальчишку во двор за молокозаводом. Он метнулся влево-вправо, но двор оказался закрытым. Попытался в прыжке подтянуться на крышу навеса в дальнем конце – не достал. А матерящиеся преследователи уже не спеша выстраивались полукольцом и готовили в руки, кто во что горазд: кол из палисадника, крепкую дубинку, широкий кожаный ремень с тяжёлой пряжкой…

Мальчишка злобно, рысью зыркнул на них и запустил несчастной измятой грушей в грузчика из мясных рядов:

– Да на, подавись, жадоба!

И скрючился калачиком у стены, закрывая руками голову. Как его начали бить, он не помнил – помнил только один из первых ударов, жгучий и хлёсткий: кажется, как раз обладателя ремня с пряжкой.

А потом разом всё кончилось. Ухнуло, стукнуло, завертело – и мальчишка вдруг обнаружил, что сидит у той же стены, а здоровенные мужики с воплями удирают, теснясь в узком проходе из двора. По рукам босоногого, покрытым ссадинами, бегали, мешаясь с ручейками крови, изумрудного цвета огоньки. Лежал на земле грузчик из мясных рядов, изумлённо глядя в хмурое от туч небо невидящими, враз протрезвевшими глазами.

Митрошка подошёл, погладил по голове ошалелого от страха и вида мёртвого тела мальчишку и извлёк откуда-то из своих лохмотьев румяное яблоко.

– На-а…

Уже после истории с грузчиком о нём пошла нехорошая слава. Но когда глава окрестных хулиганов, у которого вместо всех имён и фамилий была только кличка Штырь, попробовал «притянуть мальца к работе», а потом был найден у старого тополя рядом с чайной… Так ещё ладно бы просто у тополя: половина туловища Штыря приросла к дереву с одной стороны, а половина – с другой. С тех пор с мальчишкой никто не рисковал связываться. Даже квартальный, мужик суровый, но справедливый, лишь строго посматривал порой, когда босоногий проходил мимо его будки, но воздерживался от каких-либо замечаний.

Как-то летним днём, когда мухи сонно гудели над рыночной площадью, словно передразнивая такой же сонный гул людских голосов, перед мальчишкой остановился старик. Высокий, не по-старчески прямой и крепкий, он небрежно ткнул в босоногого изящной тросточкой