Сказки старых переулков - Алексей Котейко

– На уроках краеведения, возможно. Но вряд ли вам рассказывали в школе, что в народе Босого прозвали Окаянным, а холм, где осенью начнут строить Дворец детского творчества, еще лет двести тому назад называли не иначе, как Каинова гора. По созвучию, очевидно. В отличие от многих других, для кого служба воеводой в диком пограничье была всего лишь ступенькой карьерной лестницы, Осип Босой уселся тут накрепко. Вскоре после его назначения начались смутные времена, никому не стало дела до маленькой крепости на дальнем рубеже, так что воевода превратился практически в поместного князька и правил – или, вернее будет сказать, тиранил здешний люд – почти пятнадцать лет. Пока собственные стрельцы не подняли против него бунт, посекли воеводу, как упоминает летопись, на его же подворье, а тело сбросили с колокольни домовой церкви. Этот самый храм в честь Иосифа Аримафейского Оська Окаянный возвёл, видимо, в момент редкого проблеска совести, пытаясь замолить устроенные душегубства. Подворье после этого сравняли с землёй, ну а церковь каким-то чудом уцелела – более того, в документах не встречается даже упоминаний о том, что взбунтовавшиеся стрельцы были как-то наказаны. Судя по всему, сюда просто прислали другого воеводу, а про Босого и его подворье словно забыли. До тех пор, пока во время раскопок нам не удалось обнаружить подземные ходы, прежде соединявшие…

Голос Фёдора Максимовича сливался с сонным гудением шмелей, растекался в разогретом, тягучем от жары летнем воздухе. Удалялся, превращаясь то ли в странный распев, то ли в отдающиеся в ушах беспокойные удары сердца.

* * *

Темнота была промозглой, сырой, насыщенной запахом земли, плесени и крови. Где-то далеко зашаркали по истёртым камням шаги нескольких пар ног, в конце низкого сводчатого коридора блеснуло раз, другой, и вот уже потянуло смолой и гарью от коптящих факелов, которые несли боярские слуги. Сам боярин – тщедушный, плюгавый человечек с жидкой бородёнкой – быстрым шагом вошёл в подземный зал, служивший пыточной, и остановился перед мужчиной, подвешенным за запястья к крюку в потолке так, чтобы допрашиваемый мог стоять только на пальцах ног.

– Что, Тимошка, удобно тебе?

Пленник, крепкий и грузный, волосатый, словно медведь, с трудом раскрыл глаза в запёкшейся корке и покосился на спрашивавшего. Даже в пляшущем свете факелов были заметны глубокие, ещё свежие царапины на щеке боярина, будто его в ярости порвала рысь. Подвешенному показалось, что и в бороде у стоящего перед ним человечка не хватает изрядного клока волос.

– Ну, молчи, молчи, – прошипел плюгавый, и резко бросил слугам. – Веди!

Где-то в дальнем конце коридора завозились, по полу что-то волокли. Двое подручных ката втащили в пыточную человеческое тело, безвольно обвисшее у них на руках. Брошенное, оно осталось лежать неподвижно. Сердце у медведя ёкнуло и на мгновение замерло, чтобы потом заколотиться быстро-быстро.

– Марья… – выдохнул он.

Боярин едва ли расслышал сказанное, но злобная усмешка скривила его рот. Выхватив у одного из слуг факел, он сунул его почти в лицо девушке, будто желая прижечь её. Она не двинулась, но от яркого пламени глаза непроизвольно дрогнули, а сердце медведя снова ёкнуло и замерло. Теперь он и сам не мог бы сказать, что было бы лучше – видеть её уже мёртвой, или знать, что она ещё жива.

– Что, стервь, не захотела своею волей на боярскую перину? – воевода размахнулся и носком сапога ударил девушку в живот. Скуля, она свернулась калачиком. В пляшущих отблесках пламени на мгновение мелькнули почерневшие от синяков и ссадин руки, которыми пленница пыталась закрыть голову.

– Ну а тебе… – боярин снова подошёл к мужчине и некоторое время постоял перед ним, заглядывая в глаза – то ли размышляя, то ли просто наслаждаясь собственным всевластьем. – Ты у нас, Тимошка, богатырём слыл, вот силушку и покажешь. Копайте! – бросил он через плечо слугам.

Несколько пар рук покорно взялись за инструмент, и в центре зала стала быстро расширяться широкая яма. Тимофей прикрыл глаза, но изредка до него всё же долетал тихий, словно последний вздох, девичий всхлип, и тогда сердце снова проваливалось, останавливалось, чтобы тут же бешено ускориться. По истерзанному пытками телу время от времени пробегала судорога, но крюк был надёжным, а кандалы на запястьях и щиколотках – крепкими.

Кажется, он несколько раз терял сознание, и прошло немало времени, прежде чем боярский голос равнодушно бросил: «Хватит». Мужчина открыл глаза, непонимающе уставившись на гору земли, которая выросла у противоположной стены пыточной: вырытая яма была глубиной не менее четырёх аршин – слишком много для простой могилы. Воевода махнул рукой и двое слуг, подхватив Марью с пола, потащили ее к краю тёмной бездны. От ужаса у Тимофея пересохло во рту, но боярин вдруг приказал:

– Тише, вы! Спортите мне её – самих вниз отправлю!

Девушке связали руки, ноги, и аккуратно спустили её в яму. Боярин указал на пленника:

– Снимай.

Кат с подручными стянул мужчину с крюка. Затёкшие от долгой неподвижности мышцы подвели, и медведь рухнул на пол. С трудом шевелясь, он всё же умудрился перевернуться на спину и, пытаясь поймать взгляд воеводы, сипло произнёс:

– Отпусти её. Я у тебя есть.

– А на что мне? – презрительно бросил тот. По знаку боярина с рук и ног Тимофея сняли кандалы, и сразу же слуги опустили его вслед за невестой в вырытую яму.

– Тише, вы! – слышались распоряжения. – Кто мне забаву споганит – запорю!

Мужчина тяжело привалился к стенке, чувствуя сырой холод земли. К рукам и ногам медленно возвращалась чувствительность, но в голове билась единственная безнадёжная мысль: «Сейчас, вот сейчас, прикажет – и начнут зарывать…»

Приказа всё не было, и Тимофей, едва пальцы начали хоть немного слушаться, пополз к Марье, намереваясь развязать верёвки.

– Ага, очухался! – удовлетворённо отметил наверху боярин. – Заводи!

Мужчина замер, запрокинув голову. В отсветах факелов плясали причудливые тени, послышался глухой тяжёлый топот, и на краю ямы вдруг мелькнула лошадиная голова с замотанными тряпкой глазами. Он узнал коня – это был его собственный Сивка. Наверху завозились, над провалом ямы несколько раз мелькнули веревки. Потом вдруг хрустнуло, будто разом сломали несколько жердей, и конь завизжал от боли. Эхо его отчаянного визга покатилось по каменным коридорам, словно червоточины прорезавшим во всех направлениях холм, на котором было выстроено боярское подворье.

– Это чтоб тебя ненароком раньше времени копытом не прибило, – пояснил воевода, и Тимофей увидел, как конь с перебитыми ногами, всё ещё жалобно ржавший и всхрапывавший, закачался над ямой, подвешенный к потолочным крюкам на растяжках из толстых верёвок.

– Опускай