Сказки старых переулков - Алексей Котейко

про колдунов и колдуний, которых сказители неизменно поселяли в окрестных лесах. В более поздних легендах называются даже конкретные имена, например, Аксинья, «егерьска жонка». Согласно этой версии, в супругу здешнего лесника влюбился хозяин соседнего имения и, чтобы извести её мужа, подстроил дело так, что тот попал в рекрутский набор. Лесник ушёл в армию, вскоре началась война и, спустя некоторое время, Аксинья получила известие о гибели мужа. Тогда барин начал склонять её к сожительству, но та, зная, кто виновен в смерти супруга, сказала, что раньше камень в лесу вырастет, чем она станет любовницей злодея. Говорят, что барин прибег к услугам колдуна, и тот по воздуху перенёс гранитную глыбу в середину бора, но прежде, чем камень коснулся земли, в него ударила молния и расколола на части – так он не «вырос» в лесу, а самого барина в ту же ночь черти будто бы вынесли прямо в каминную трубу. Интересно в этой легенде то, что все действующие лица явно имеют некие реальные прототипы. К примеру, музей заповедника располагается в главном доме бывшей усадьбы Бомаров и, видимо, один из представителей этого рода выведен в истории как тот самый барин-злодей. Возле домика егеря, представляющего собой памятник архитектуры середины прошлого столетия, есть большая поляна под названием Аксиньин луг, где сейчас расположена пасека заповедника. Даже место, где жил колдун, легенда определяет очень точно – на Гнилой яме. Такая яма действительно есть недалеко от соседней железнодорожной станции. По данным историков, на месте тамошнего болота прежде располагался постоялый двор, который обслуживал путников на почтовом тракте. С появлением железной дороги тракт забросили, а под постоялым двором, как предполагается, забили родники, затопив всю низину, и заставив людей переселиться оттуда.

– Врут бабушкины сказки, – иронично заметил кто-то из экскурсантов.

– Как знать, – с загадочной улыбкой откликнулась гид.

* * *

Ещё звучало в ушах у неё короткое, резкое: «Лоб!» – а Аксинья всё не верила. Не верила, что вот так просто, из-за какой-то затерявшейся бумаги, могла враз перемениться жизнь человека. Не верила, что это её Богдан, всегда такой весёлый и статный, спускается с крыльца в накинутой на плечи шинели, с выбритым лбом, враз какой-то посеревший и осунувшийся – и силится улыбнуться, увидев их. Старушка-мать, крохотная, сгорбленная, цеплялась за руку невестки, едва удерживаясь на подкашивающихся ногах, и даже маленький Потап перестал хныкать, тёмными глазёнками уставившись на мать из своего свёртка. У Аксиньи дрожали губы, она прикусила нижнюю – лишь бы не зареветь в голос.

– Во флот, – ответил на невысказанный вопрос жены бывший лесник, и увидел, как в любимых глазах что-то потухло, потонуло в безысходной тоске. – Не горюй, смугляночка моя… Нас аж одиннадцать человек берут, разом, все здешние – будем друг за друга. Сдюжим. Не горюй!

Он ещё что-то говорил, а в виске Аксиньи билась нервной жилкой единственная мысль: десять лет. Семь в действительной службе и потом ещё три года в запасе – так пояснил сердитый писарь, остановленный ею и согласившийся ответить на все расспросы только после перекочевавшего из рук в руки гривенника. Это если не война. А если война – как уж случится. Пока не навоюются.

Дни потекли серой мутной пеленой. Среди бесконечного ожидания, будто всполохи молний, всплывали в памяти отдельные события. Как, к примеру, приезжал в лесную сторожку старый граф и, старательно отводя глаза, завёл было речь о том, что, дескать, нанимал-то он в егеря мужа, а разве сможет баба, да мужскую работу…

Аксинья смогла. Стрелять её Богдан выучил давно – в лесной глуши всегда пригодится, от зверя так точно, а то и от лихого человека – да и, прожив с мужем два года в похожей на миниатюрный замок сторожке, женщина теперь не хуже него знала егерскую науку. Смуглая, гибкая, в тулупчике, треухе и толстых рукавицах, она напоминала цыганёнка; закинув на плечо ружьё и положив в сумку краюху хлеба, Аксинья на весь день уходила в лес, оставив сынишку свекрови. Солнце ли, дождь, снег – работа ждать не станет, а доброта барская только на том и держится, что «егерьска жонка» свою службу знает.

Несколько раз наведывался в сторожку и молодой барич. В отличие от отца, он глаз не отводил, да и руки не сдерживал, а уж на обещания был щедр. С его слов выходило, что у Бомаров всюду родственники и свойственники, чуть не через одного им обязанные, и стоит лишь ему слово сказать, как немедленно вернут из солдатской доли Богдана. А ты, солдатка, будь поласковее, глядишь – и шепну, кому следует. Кончилось бы дело бедою, но однажды в один из таких наездов вошла в сторожку свекровь и, не задумываясь, кто там – граф ли, сам ли государь-император – вытянула прощелыгу по спине суковатой клюкой. С тех пор барич не показывался, а Аксинья всё ждала, что не сегодня, так завтра, выставят их вон, пустят по миру. Ждала, дрожала, пока старушка не сказала невестке с насмешкой:

– Как же, сознается он кому, что его бабка выпорола и из дому выставила!

Когда же пришли вести о войне, Аксинья и вовсе забыла про всё на свете. Снова ждала, снова дрожала, пока издалека, со свинцово-серых вод северного моря, не долетела весть о том, что в сражении за Уланд корвет «Летучий» пошёл ко дну со всем экипажем.

* * *

Мелкие волны вскарабкивались на бока гранитных глыб и снова откатывались, создавая непрерывный монотонный рокот. Наполовину обвалившаяся стена бастиона возвышалась почти у самой линии прибоя тяжёлой гнетущей громадой – облицованная гранитом, она сама походила на серовато-красный валун. Позади брошенных укреплений, в просторном дворе с когда-то аккуратной площадкой тренировочного плаца, стояли несколько человек, молча рассматривавшие ряды одинаковых крестов, выстроившиеся, словно солдатские шеренги.

– Который? – тихо спросил седой, но ещё крепкий мужчина в штатском платье. Офицер в иностранном мундире было замешкался, но стоявший по другую руку от спрашивавшего бородач уверенно указал рукой на один из крестов:

– Этот, ваше благородие.

Бородач, как и трое его товарищей, был одет в изношенные лохмотья, в которых лишь с большим трудом можно было угадать матросскую форму. Два года плена – тех, кто уцелел после боя, полумёртвыми снимали с холодных уландских камней – истрепали и бушлат, и брюки, и бескозырку, но на чёрной её ленте всё ещё были видны, хоть и сильно выцветшие, буквы: «Летучий».

Седовласый помолчал, глядя на крест, выбеленный известью. Потом вдруг повернулся к матросу:

– Вы бывали в Соборе?

Бородатый непонимающе замигал, но