Сказки старых переулков - Алексей Котейко

холма отходивший от главной улицы, тоже был пуст. Вдалеке слева маячила соткавшаяся из тумана колокольня церкви – лет уже шестьдесят как снесённой – а прямо перед ним поднялся кирпичный забор с проёмом, закрытым массивными деревянными воротами. Вживую они были точно такими же: добротными, словно вросшими в землю, но вживую калитка в правой створке никогда не была отперта. Он шагнул во двор, и впервые где-то далеко-далеко проснулся неясный смутный гул городских улиц. Прошелестел в ветвях ветер, принеся обрывки собачьего лая и звон трамвая, летящего по спуску, на котором уже много лет как убрали последние рельсы.

Вдоль дома шла дорожка из истёршихся каменных плит. На двух-трёх из них ещё можно было разобрать обрывки слов с ятями – в старой части Города когда-то было много таких лесенок, тротуаров и бордюров, материал для которых брали с уничтожаемых кладбищ. Он прошёл вдоль дома, мимо старого кряжистого ясеня, и оказался во втором дворике, где вдоль стены лепились в ряд почерневшие от дождей и зим навесы. Массивная стена из красного кирпича подымалась над их крышами метра на два, а в верхней её части, неровной и изломанной, ещё угадывались остатки оконных проёмов.

Мощёная дорожка здесь заканчивалась, но за стену вела явно натоптанная тропка. Он свернул на неё и оказался на бровке, подпёртой снизу толстой кладкой с контрфорсами – прежде они, должно быть, удерживали уже не существующий дом от сползания по склону. Кирпич во всей конструкции из красного превратился от времени в зелёный, а у основания и вовсе скрылся под толстым покрывалом мха. Кое-где в искрошившейся кладке пробивались пучки травы. Зато со стены открывался вид на всё пространство между двух отрогов холма – и казалось, что там нет ни улиц, ни переулков, но только теснящиеся друг к другу домики и сарайчики с маленькими дверками и совсем крохотными оконцами, а между ними – разделённые невесомыми палочками штакетников цветущие сады.

На верхушке третьего от угла контрфорса – широкого, словно зубец крепостной стены – сидел ангел.

Невысокий, худощавый, с тронутыми сединой волосами и усами шеврон, сидящий на контрфорсе больше всего походил на бухгалтера. Пришедшему даже померещилось, что и костюм у ангела соответствующий – кажется, проявились на мгновение аккуратно отглаженные серые брюки, вязаный жилет в ромбик, надетый поверх белоснежной рубашки. И вроде бы даже имелись чёрные нарукавники. Лицо сидящего было задумчивым и каким-то усталым. Чуть склонив голову набок, он разглядывал заброшенный сад у подножия подпорной стены, и сиротливо прячущийся за деревьями маленький домик, почти скрытый под плетями дикого винограда.

И всё-таки это был ангел. Пришедший ещё мгновение помедлил, затем сделал последние шаги и уселся рядом. Ветер, пробежав по садам, закружил белые лепестки, понёс их вниз, к Реке. Шум Города будто стал немного сильнее, казалось, ещё немного, и удастся различить отдельные голоса, фразы, слова, гудки машин – а может, фырканье лошадей и грохот телег по исчезнувшим булыжным мостовым.

* * *

– …и всё равно странно. Выбор вроде бы есть – и вроде бы нет. А смысл?

– Вечно вы пытаетесь всё выстроить в строгую цепочку причин и следствий, – усталое лицо на миг озарила лёгкая улыбка, и впервые серо-зелёные, с золотистыми крапинками на радужке, глаза ангела встретились с глазами человека. – Найти универсальную инструкцию: делай так – и будет хорошо, сделаешь иначе – будет плохо.

– Её нет, – хмурясь, кивнул человек.

– Её нет.

– И быть не может?

Ангел как-то неопределённо пожал плечами и снова повернулся к запущенному саду. Сидящий рядом человек помолчал, тоже рассматривая переплетение ветвей с уже пробивающейся первой листвой. Затем заговорил отрешённо, словно сам с собой:

– Никогда и никого я так не любил. И не думал, что такое вообще бывает – разве что в книгах. А что теперь – всего три года? И получается: не сядь я за руль, не пойди дождь, не зазвони телефон…

– Ничего не получается.

– А как?

– Никак, – ангел вздохнул, и вдруг совершенно человеческим жестом провёл ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть накопившуюся усталость. – Ты сейчас пытаешься угадать некий правильный ответ, но дело в том, что сам вопрос «почему» тут неприменим.

– А какой тогда применим?

– Ты смотришь на случившееся так, словно была чётко поставленная цель поймать тебя – лично тебя – на сделанном выборе, и наказать за него по всей строгости.

– Разве нет?

– Свобода воли. Нет предопределенности, есть лишь «может быть», которые превращаются в «стало». Или не превращаются. Но, – тут он даже поднял палец, и стал похож уже не на бухгалтера, а на учителя, объясняющего урок, – свобода воли – дар каждого человека, а не чья-то личная привилегия.

– То есть… – пришедший рассеянно скользил взглядом по постепенно растворяющемуся в тумане пейзажу. – То есть это последствия и её выбора тоже? Точнее, выборов, – тут же поправился он. – Её, моих, чьих-то ещё. Каждый раз, постоянно, в большом, малом, без знаков плюс или минус – просто данность? Сотворение «стало» из «может быть»?

Ангел теперь внимательно рассматривал затянутое облаками небо и молчал.

– Тогда в чём мой выбор сейчас?

Белые рукава рубашки взметнулись двумя крыльями, и небо преобразилось: восточный край небосвода, повинуясь движению левой руки, затеплился обещанием близкой зари – и одновременно с ним по взмаху правой руки последними закатными отблесками вспыхнул западный край. Словно зная заранее, каким будет следующий вопрос человека, ангел сказал:

– Можешь пойти дальше, – правая ладонь махнула на запад. – Или вернуться, – левая указала на восток. – Это только твой выбор.

– А… она?

Серо-зелёные, с золотистыми крапинками на радужке, глаза ангела снова встретились с глазами человека. Смолк Город, пропал ветер, перестал колыхаться туман, в котором растворялись существующие здания и заново рождались те, которых давным-давно не существовало. Пришедшему захотелось завыть – тоскливо, в голос, как воет на луну волк, оплакивая потерю. Он уже не помнил, когда в последний раз в своей жизни плакал, но тут слёзы, горячие и злые, навернулись на глаза. Человек отвёл взгляд, и в то же мгновение тишину разорвал задорный крик петуха, а над восточным краем неба, разгоняя серую пелену облаков и заливая всё вокруг нестерпимо ярким светом, показалось солнце.

– У меня… – голос сорвался, но ангел только легонько улыбнулся.

– Дочка. Знаю.

Гул Города накатывал нарастающей волной, из которой вдруг начали пробиваться голоса отдельных людей, рокот то ли моторов, то ли оборудования, а затем, перекрывая всё остальное, коротко взвыл сигнал «скорой помощи». Солнечный диск всё выше поднимался над небосклоном, и в его сиянии таяли заброшенный дом и