Змий из 70х II - Сим Симович

за спину. Пронзительные, льдисто-голубые глаза бессмертного куратора двадцать восьмого отдела равнодушно наблюдали за тем, как внизу, в желтом свете фонарей, копошатся крошечные, суетливые точки человеческих жизней. Сквозь толстое пуленепробиваемое стекло не проникал ни вой метели, ни шум ночной столицы.

На столе красного дерева идеальной стопкой лежали рапорты наружного наблюдения.

Глава отдела плавно повернулся и подошел к бару. Хрустальная пробка графина издала тихий мелодичный звон. На дно тяжелого бокала плеснул коллекционный односолодовый виски. Напиток, выдержанный в дубовых бочках дольше, чем длится жизнь среднестатистического оперативника.

Крид сделал крошечный глоток, катая янтарную жидкость на языке. Второй акт этой затянувшейся пьесы завершился безукоризненно. Математически точно, без единой лишней переменной.

Древний монстр опустился в глубокое кожаное кресло, вытягивая ноги. Испорченное пулями кашемировое пальто уже покоилось в мусорном контейнере, а разорванная плоть на груди срослась, оставив после себя лишь легкий зуд обновленных тканей.

Виктор прикрыл глаза, анализируя проделанную работу.

Создание идеального инструмента всегда требовало радикальных мер. Гениальный хирург, этот хмурый блондин с редкими фиалковыми глазами, способный перевернуть мировую науку и подарить Комитету ключи от вечности, был слишком привязан к своему смертному миру. Змиенко оброс ненужными связями и мягкотелой моралью, словно днище корабля — ракушками.

Чтобы выковать из мягкого золота разящий клинок, требовалось пламя. И куратор обеспечил самую высокую температуру.

Сначала пришлось выбить из-под ног Ала фундамент. Исай. Блестящий дипломат старой школы, привыкший сглаживать углы и веривший, что с любой системой можно договориться. Он отравлял разум сына гуманизмом, пытаясь спрятать бриллиант за ширмой обывательской жизни. Устранение отца стало первым, аккуратным надрезом скальпеля на душе столичного врача.

Затем наступила очередь Вики. Глупая, амбициозная овца блестяще сыграла свою роль. Предательница изнутри подтачивала паранойю гения, заставляя его сомневаться в собственной тени. Ее смерть стала отличным катализатором. Выстрел в спальне конспиративной квартиры перечеркнул клятву Гиппократа, превратив лекаря в убийцу. Идеальная метаморфоза.

Но самым сложным, самым ювелирным этапом стала операция на остатках его привязанностей.

На губах бессмертного заиграла легкая, меланхоличная полуулыбка.

Крид прекрасно знал главную уязвимость фиалкоглазого гения. Лера. Утонченная, порхающая балерина, которую Змий так отчаянно любил и ласково называл своим золотцем. Та самая хрупкая девочка, что однажды просто упорхнула во время гастролей и сбежала в Париже, выбрав огни чужого города вместо его любви.

Она нанесла первый, самый глубокий удар. Оставила в груди столичного светила зияющую, кровоточащую дыру, которую тот так и не смог зашить.

А затем случилась авария на ночной трассе. Искореженный металл навсегда забрал Мэй. Она была для доктора просто отличным другом. Верной, понимающей подругой, теплой отдушиной в его мрачном мире. Однако ее смерть, наложившись на старую парижскую рану и гибель отца-дипломата, стала последней каплей.

Хирург не успел ее спасти. И это осознание собственного бессилия сломало ему хребет надежнее, чем любой пресс Комитета.

Виктор открыл свои холодные голубые глаза и посмотрел на бокал.

Свинец, выпущенный Змиенко на той тесной кухне, стал финальным аккордом. Блондин выстрелил не от ярости. Он выстрелил от абсолютного, кристального бессилия и ледяного расчета. Понял правила игры, но оказался не готов играть до конца. Предпочел сбежать. Стереть свое имя, запрыгнуть в ночной поезд и забиться в глубокую псковскую нору.

Наивный, изломанный мальчик.

Куратор поставил недопитый виски на стол. Разве можно сбежать от того, кто контролирует саму матрицу этого мира? Псковская ссылка была не побегом. Это был инкубатор. Место, где кровоточащие раны покроются толстым слоем непробиваемой рубцовой ткани. Там, в тишине областных операционных, врач будет прятать свою пустоту за циничными улыбками, пока окончательно не превратится в монстра. В равного.

Глава отдела плавно поднялся с кресла. Пришло время навестить архив.

Мужчина подошел к неприметной дубовой панели в стене кабинета. Короткое нажатие на скрытый сенсор — и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая доступ в кабину персонального лифта.

Створки сомкнулись, отрезая звуки сонаты Баха. Кабина рухнула вниз, в самые недра секретного комплекса. Туда, куда не было доступа ни одному живому человеку.

Спуск длился долго. Давило на уши. Наконец лифт мягко затормозил, и двери разъехались, выпуская бессмертного в длинный, залитый мертвенно-синим светом коридор.

Здесь пахло озоном, жидким азотом и стерильным металлом. Воздух был морозным, обжигающим легкие. Виктор неспешно шел мимо массивных гермодверей, за которыми скрывались самые темные секреты государственной машины.

В самом конце коридора располагалась его личная лаборатория. Святая святых.

Хозяин переступил порог. Огромный зал гудел от работающих систем охлаждения. В центре помещения, в переплетении толстых гофрированных труб и мерцающих датчиков, возвышалась вертикальная криокапсула из толстого бронестекла. Внутри нее клубился плотный белый туман фреона.

Древний бог подошел вплотную к стеклу. Автоматика, повинуясь датчикам движения, включила внутреннюю подсветку. Туман медленно рассеялся.

В капсуле, закованный в панцирь из абсолютного, прозрачного льда, стоял Исай Змиенко.

Бывший дипломат не был мертв. На мониторах жизнеобеспечения редко, раз в несколько минут, пробегала одинокая зеленая кривая, фиксируя микроскопические удары сердца. Системы двадцать восьмого отдела вырвали его из лап смерти в тот самый день на даче, заменив тело в могиле на качественный биоматериал.

Крид заложил руки за спину, разглядывая умиротворенное, застывшее лицо пленника.

— Здравствуй, Исай, — бархатный баритон эхом отразился от металлических стен лаборатории. — Давно не виделись.

Бессмертный слегка склонил голову набок, словно ожидая ответа от ледяной статуи.

— Твой сын покинул столицу. Сегодня утром он приступил к работе в Псковской областной больнице, — неспешно, с садистской расстановкой произнес куратор. — Ты бы им гордился. Но… Мы с ним еще сыграем. Он провел блестящую операцию. Руки не дрогнули ни на миллиметр.

Хозяин лаборатории провел кончиками пальцев по ледяному стеклу.

— Ты, как истинный дипломат, верил в силу слова. Верил, что можно договориться с кем угодно, даже с вечностью. Ты столько лет пытался спрятать его от меня. Прятал его талант за ширмой обывательской суеты. Но ты забыл главный закон природы, мой старый друг: алмазы рождаются только под чудовищным давлением.

В голубых глазах монстра мелькнуло подобие темного восторга.

— Я лишь завершил то, что начала та девчонка в Париже. Помнишь балерину Леру? Его драгоценное золотце, променявшее вашу семью на пуанты. Она надломила его, оставив змея одного после предательства. Ну а я просто ударил по тем местам, где кость уже треснула. Я отнял у него тебя. Позволил обагрить руки кровью предательницы. И забрал Мэй — его верного друга, последнюю ниточку к человечности.

Виктор сделал паузу.

— Ты бы видел его глаза в ту ночь. Глубокий, мертвый фиалковый лед. В