Тот, кто видит долги - Павел Белянов

Эта кончалась иначе.

Эта кончалась словом «отпустил».

Глава двадцать пятая. Заявка

Лето в Гнилом Углу выдалось сухое и длинное.

Витек за весну перебрал крышу, и теперь дом не тек. Лиза устроилась в поселковый магазин, через день ездила на велосипеде и привозила новости, хлеб и жвачки для Аленки. Аленку с осени записали в школу в Каменке — Марек сам ездил, врал про потерянные документы, совал деньги, и директорша, усталая тетка в очках, деньги не взяла, а девочку взяла.

— Слепая, говорите? — спросила только.

— Плохо видит, — сказал Марек. — Но вы не поверите, как она все замечает.

Могила на бугре заросла травой. Марек ходил туда раз в неделю, по воскресеньям, выпалывал бузину и сидел на врытой Витьком лавочке. Разговаривать с крестом он не умел, так что просто сидел.

Крест стоял ровно. ПЕРВЫЙ, и дата.

В июне приезжал Геннадий с дочкой. Катя за полгода оттаяла — уже не смотрела в землю, а бегала с Аленкой на речку, и по вечерам обе сидели на крыльце и шептались, и Марек, проходя мимо, слышал обрывки: про школу, про какую-то Свету, про то, что один мальчик дурак.

Обычные девчачьи разговоры. Марек за них много бы отдал год назад. Теперь они были у него даром, каждый вечер, под окном.

Геннадий отвел его тогда за сарай и спросил про одиннадцать.

— Думаю, — сказал Марек. — Каждый день думаю. Ты им так и передай: думаю, но пока не знаю чем. Мне платить нечем, Гена. Я почти все роздал.

— Они ждут.

— Знаю, что ждут. — Марек помолчал. — Скажи им вот что. Пусть по одному не расходятся и того, размытого, держат. Я не обещаю. Я ищу.

Он правда искал. По вечерам, когда дом засыпал, он садился к керосинке со своими тетрадями и перечитывал пятнадцать лет своей жизни, страницу за страницей, выискивая то, что пропустил. Где-то в этих исписанных страницах, он был уверен, лежал способ. Долги умели прощаться, переходить, меняться формой. Значит, и место в мире можно было добыть не только из чужой памяти. Он пока не нашел как. Но у него было время.

Времени у него теперь было сколько угодно.

Сила ушла и не вернулась.

Марек проверял — первый месяц проверял каждый день, как трогают языком дырку от зуба. Тянулся вверх по своей нити и слушал. Там было пусто. Нить шла в темноту, как у всех живых, и на том конце никто не стоял.

Даром он видеть не перестал — нити остались при нем, и умение осталось, руки помнили. Но брать ему больше не давали. Он попробовал один раз, в мае, по мелочи, для проверки — попросил зоркости, самую малость, как просил тысячу раз.

Ничего. Тишина. Как в отключенный телефон.

— И правильно, — сказал он тогда вслух, сам себе.

И почти не соврал.

Жить без взгляда оказалось можно. Первую неделю было худо — не страшно, а именно худо, сиротливо, как в пустой квартире после жильцов. Потом отпустило. Марек стал замечать вещи, которых не замечал годами: что Лиза смеется в голос, когда Витек падает с крыши в крапиву. Что у Аленки на носу за лето высыпали веснушки. Что вечером с речки тянет тиной и от этого запаха хорошо.

Мир, с которого сняли чужой взгляд, оказался просто миром. Никто не смотрел на Марека сверху.

Зато снизу, сбоку и в упор на него смотрели четверо, и им было до него дело.

Этого хватало. Он не сразу поверил, что хватает, — а хватало.

Про Игната он записал, как обещал.

Тетрадь с той записью стояла на полке отдельно, и раз в месяц, по числам, Марек ее доставал и перечитывал. Не потому, что забывал. Потому что дал слово, а слово, данное покойнику, держат буквально.

Серый лоскут он зашил в холщовый мешочек и закопал в переходе, у той стены, где сидел на корточках двадцатилетний пацан. Место он нашел без Аленки, сам, — ноги помнили. Постоял, закопал, сказал: «Ну, бывай, Игнатка», — и ушел, и больше в переход не возвращался.

Нечего там больше было делать. Старые нити пусть лежат, где лежали. Аленка сказала — им все равно.

В Каменку, Марте, он передал письмо через магазин — Лиза нашла ту самую Нюрку, что носила Марте продукты. В письме было три строчки:

«Игната больше нет. Он расплатился, весь. Живите спокойно».

Ответ пришел через месяц, тем же путем, на тетрадном листке, косым сильным почерком:

«Знаю. Почувствовала в ту же ночь. Калитка не открылась, если тебе интересно, — она берет за свое, а не за его. Девочку береги, как я сказала. М.»

И ниже, отдельно, приписано:

«Козу хочешь? Козлята у меня. Ребенку молоко полезно».

Марек прочитал вслух, и Лиза сначала засмеялась, а потом почему-то заплакала, и Витек поехал за козлятами на следующей же неделе.

Козу Аленка назвала Мартой. Марек отговаривал. Не отговорил.

А в августе, ночью, зазвонил телефон.

Марек не спал — сидел на кухне над тетрадями, при керосинке, потому что электричество в поселке опять пропало. Телефон он держал заряженным от автомобильного аккумулятора, который приволок Витек, и тот лежал на подоконнике и молчал неделями.

Номер незнакомый. Городской.

Марек смотрел на него три гудка.

Никто из живых не должен был звонить по этому номеру. Те триста человек, что знали его, забыли. Сарафанное радио умерло вместе с их памятью. Этот номер остался только в записных книжках, из которых его стерли, и на бумажках, которые выбросили.

Четвертый гудок.

Марек взял трубку.

— Слушаю.

— Ой. — Женский голос, немолодой, растерянный. — Ой, простите, я, наверно, не туда. Мне этот номер знаете кто дал? Никто не дал. Я его на бумажке нашла, у мамы в молитвослове, там написано было: если совсем беда, звонить сюда. Маминой рукой написано. А мама умерла в марте.

Марек сидел очень тихо.

— А у вас беда? — спросил он.

Женщина помолчала.

— Я не знаю, как объяснить, — сказала она. — Вы решите, что я ненормальная.

— Не решу.

— У меня муж пропадает, — сказала женщина, и голос у нее задрожал. — Не в смысле уходит. Он дома. Он сидит дома, ест, спит, на работу ходит. А его как будто все меньше. Я не могу объяснить. Соседка вчера спросила, одна ли я живу. Мы с ней восемь лет через стенку, она Толю тысячу раз видела. Одна ли я живу, понимаете?

Марек прикрыл глаза.

— И еще, — сказала женщина совсем тихо. — Чай. Я ему