Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Первого ноября на улице было минус четыре.

Сорокин приехал во вторник, второго, на своём «Беларусе», и приехал с лицом человека, который проиграл спор.

— Петя.

— О. Коля. Ну?

— Загудела.

— Когда?

— В субботу. — Он смотрел куда-то поверх моего плеча. — На второй. Ты говорил — до осени.

— Я говорил — до осени не трогай.

— Ну я и не трогал. — Сорокин переступил. — Почти.

Мы залезли в коробку в тот же день.

— Она у тебя на всех передачах гудит или на второй?

— На второй скрежет. — Сорокин подумал. — Гудеть — оно вроде и раньше гудело.

— Значит, шестерня.

Шестерня второй передачи была съедена по зубьям с одной стороны — не вся, а как раз по рабочей кромке, и съедена ровно так, как я предполагал в мае, когда сунул туда палец через люк. Промежуточный вал был тоже не подарок, но его хватало ещё на сезон.

Если бы разбило подшипник, оно бы у него воело на всех передачах, а не хрустело на одной. Это я Сорокину объяснил дважды, и он оба раза кивнул, и я не уверен, что он понял.

Шестерню я нашёл у Сомова.

— Одна была. — Сомов подержал её в руках лишнюю секунду. — Последняя.

— Спасибо, Фомич.

— Ты мне не спасибо. Ты мне скажи, кто эту шестерню в мае смотрел и полгода молчал.

— Я не молчал. Я Сорокину сказал.

Сомов посмотрел на Сорокина.

Сорокин посмотрел в потолок.

Собрали за два дня.

Гуров, кстати, в те же дни наконец заварил кузов прицепа — тот, за который я ему платил в мае и который он с мая не варил. Заварил без напоминания, за вечер, и утром просто поставил прицеп у ворот.

Одиннадцатого ноября в одиннадцать утра в мастерской включили радио.

Радио у нас висело на столбе у ворот и работало круглые сутки на такой громкости, что его никто не слышал.

А тут кто-то поднял голову.

Играла музыка — не та, что обычно, а другая, медленная, — и играла она уже минут двадцать, и Твердохлеб первым понял, что это значит.

— Мужики.

— А?

— Тихо.

Мы вышли во двор и стояли под столбом, и потом диктор сказал.

Постояли ещё.

— Ну вот, — проговорил Мещеряков.

Никто ничего не ответил.

Через полчаса приехал Гена Пыжов, на велосипеде, белый, с папкой, и стал требовать, чтобы сняли наглядную агитацию у ворот, потому что там был стенд с обязательствами, а на стенде портрет.

— Ген, а чего его снимать?

— Не снимать! Не снимать, а… — Гена задыхался. — Оформить. Траурную рамку. Ленту.

— Где я тебе ленту возьму?

— Я привезу.

Он привёз ленту к вечеру, из клуба, у Верки, и Твердохлеб её приладил.

Дальше четыре дня по телевизору и по радио шла классическая музыка, и в клубе отменили кино, и танцы, разумеется, тоже.

Бабы плакали.

Плакали не все и не притворно — я специально смотрел. Плакала Кузнецова, плакала тётя Люба с фермы, плакала мать Мишки. Им было по шестьдесят и больше, и они прожили при этом человеке восемнадцать лет, и это была большая часть их спокойного времени.

Мужики обсуждали, кто теперь.

Обсуждали в курилке, деловито, как обсуждают назначение бригадира.

— Черненко.

— Да ну. Он старый.

— А тот молодой был?

— Андропов будет.

— Андропов из органов, его не поставят.

— Поставят.

Я сидел, слушал и молчал.

Я знал, кто будет. И кто будет после него. И кто после того. И знал, что вот этой стране, в которой они сидят на чурбаках и спорят, осталось девять лет и один месяц.

Знал я это, надо сказать, довольно спокойно.

Я к тому ноябрю уже понял простую вещь: от того, кто там наверху, в этой мастерской не меняется вообще ничего. Печка как грела на шесть метров, так и будет греть. Домкрата как не было, так и не будет.

Витька с Тонькой расписались четырнадцатого, в воскресенье.

Расписались в сельсовете, в одиннадцать утра, вдвоём со свидетелями, и вся церемония заняла минут двенадцать.

Гулять собирались широко.

Гулять получилось тихо, потому что четырнадцатого шёл третий день траура, и играть было нельзя.

Твердохлеб гармонь всё равно принёс.

Он принёс её, поставил в угол на табуретку и весь вечер на неё поглядывал, и все на неё поглядывали, и никто её не тронул.

Сидели за столами в доме у Витькиной матери, человек сорок, и разговаривали вполголоса.

Тонька была в белом платье, сшитом в райцентре, и платье было уже чуть свободновато в талии — на вырост, как говорится, — и об этом за столом знали все и никто не сказал.

Мне налили, я выпил.

Меня посадили не близко и не далеко, и это было правильно, и я подумал, что рассаживала, скорее всего, Витькина мать, и что она подумала об этом заранее.

Витька в какой-то момент подошёл сзади и налил мне сам.

— Ну.

— Ну.

Мы выпили стоя.

— Спасибо, что пришёл.

— Да ладно.

— Не ладно.

Он постоял.

— Слышь, Лыткин. Ты меня тогда, в мае, здорово приложил.

— Ты меня тоже.

— Я тебя ни разу не достал, — сказал Витька с сожалением. — Ни разу.

Он ушёл к столу.

Тонька смотрела на меня один раз, через весь стол, секунды две, и потом больше не смотрела, и всё было правильно.

Ушёл я в десятом часу.

Гармонь так и стояла на табуретке.

Пашку я застал в мастерской восемнадцатого, в четверг, в половине двенадцатого ночи.

Я туда заехал за инструментом.

В дальнем углу, у печки, было натаскано: старый ватник, мешковина, тулуп, взятый неизвестно откуда, и на этом всём лежал Пашка, накрывшись собственным пальто.

Рядом на ящике стояла кружка и лежал хлеб.

Я стоял и смотрел на этот хлеб.

Это был не кусок. Это была половина буханки, отломленная руками, и от неё было отъедено, и рядом лежала луковица, и всё.

Я разбудил его.

— Пашка.

Он сел мгновенно, как в июле.

— Я сейчас…

— Сиди.

Он сел.

— Ты чего тут?

— Ничего.

— Пашка.

— Ну тепло тут.

И вот это меня и достало.

Потому что в июле он спал тут, потому что дома пили и на полу