Механизатор 82 - Андрей Вершинин

сжала руки. — Если сейчас всплывёт, что заявление лежало у меня месяц, — это не выговор. Это должностное. Меня не снимут, Лыткин, меня уволят по статье, и в районе я потом не устроюсь даже кассиром.

— Зачем тогда?

Зина долго молчала.

— Затем, что ему шестьдесят восемь лет. И затем, что я в семьдесят девятом сама подписала акт, которого не читала. Такой же.

Чайник засвистел.

Она сходила и выключила его и не стала наливать.

— Что вам нужно от меня? — спросила она уже другим голосом, деловым.

— Три вещи. — Я открыл тетрадь. — Первое: справка по фонду за три года — сколько начислено, сколько распределено, по какому положению. Второе: ваш вариант нового положения. Третье — вы на собрании подтверждаете цифры, если спросят.

— А если не спросят?

— Тогда молчите.

Зина посмотрела на меня.

— Вы не просите меня выступать.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вам тут жить. А цифры я и сам зачитаю.

Она сидела и смотрела на тетрадь.

— Я подготовлю. — Она встала. — Приходите через неделю.

Про ревизионную комиссию я вспомнил случайно.

Вспомнил, когда листал устав — устав сельскохозяйственной артели, брошюрка на сорок страниц, которую мне дала Зина и которую до меня, судя по виду, не открывали.

Там было написано вот что.

Ревизионная комиссия избирается общим собранием колхозников, подотчётна общему собранию, а не правлению, проверяет финансово-хозяйственную деятельность и вправе требовать любые документы у любых должностных лиц.

Я перечитал два раза.

Потом пошёл выяснять, кто у нас председатель ревизионной комиссии.

Выяснилось, что Митрич.

Митрича я нашёл в мастерской, в его углу, где он в холодное время сидел у печки и точил всё подряд.

— Митрич.

— А.

— Ты председатель ревизионной комиссии?

Он поднял голову.

— Ну.

— Давно?

— Третий год. — Он подумал. — Или четвёртый.

— И что вы делаете?

— Кто?

— Комиссия.

Митрич отложил напильник.

— А ничего не делаем. Собираемся раз в год. Приходит Гаврилыч из бухгалтерии, приносит акт. Мы подписываем.

— И всё?

— И всё. — Он пожал плечами. — Чай пьём.

Я сел рядом на ящик.

— Митрич. А ты устав читал?

— Какой устав?

— Наш. Колхозный.

— В пятьдесят седьмом читал. — Митрич выпрямился. — Когда вступал.

Я достал брошюрку, нашёл страницу и дал ему.

Он читал долго, шевеля губами, потом прочитал ещё раз, потом отодвинул от глаз, потом придвинул.

— Дай-кось очки.

Очков у него не было. Я сходил к Сомову и принёс.

Он прочитал в очках.

Потом положил брошюрку на колени и сидел минуты две, глядя в печку.

— Вправе требовать, — сказал Митрич.

— Вправе.

— Любые документы. У любых должностных лиц.

— У любых.

Он снял очки.

— Петя. — Он повернулся ко мне. — А я, значит, три года чай пью.

— Ты не знал.

— Я знал. — Митрич смотрел в печку. — Я не то чтобы знал, а… я не спрашивал. Оно так удобнее было.

Он посидел ещё.

— Чего тебе надо?

— Три бумаги. Акт списания за май восемьдесят первого. Ведомость по фонду за три года. И книгу истории полей.

— Мне их дадут?

— Ты председатель ревизионной комиссии. Ты требуешь письменно, с исходящим номером, и тебе дают в трёхдневный срок. Если не дают — это уже отдельный разговор, и не со мной.

Митрич надел очки обратно.

— Писать я не мастак.

— Я напишу. Ты подпишешь.

— Не. — Он покачал головой. — Ты не так понял. Я напишу сам, коряво. Пусть будет коряво, зато моей рукой.

Он получил все три бумаги за одиннадцать дней.

Акт списания ему выдали на четвёртый день, ведомость по фонду — на седьмой, а книгу истории полей не дали вообще, потому что она, по словам главного бухгалтера, находилась у агронома.

У агронома она и находилась.

К Лапину я поехал двадцать третьего января, в воскресенье.

Мы просидели у него на кухне четыре часа.

Он выложил на стол карты, книгу истории полей, свои записи за одиннадцать лет и считал вместе со мной, и это была самая спокойная работа за всю зиму.

Он дал мне три цифры.

Первая: за последние четыре года площадь чистых паров сократилась с одиннадцати процентов пашни до четырёх, при агротехнической норме для нашей зоны — двенадцать.

Вторая: по восьми полям, где пшеница шла по пшенице третий и четвёртый год, урожайность в этом году была на два и восемь центнера ниже, чем по тем же полям после пара. При хорошей погоде. Он посчитал: недобор — семьсот сорок тонн.

Третья: из книги истории полей за семьдесят четвёртый год вырваны два листа.

— Кто вырвал — не докажешь, — сказал Лапин.

— И не надо. Достаточно, что вырваны.

Он налил чаю.

— Ты меня выступать не проси, — проговорил он.

— Не прошу.

— Почему?

— Потому что вы мне это уже объяснили. — Я собирал бумаги. — Вам крыть нечем. Я — крою.

Лапин посмотрел на меня поверх чашки.

— Не хами. — Лапин поставил чашку.

— Виноват.

— То-то. — Он поставил чашку. — А цифры бери, они верные. Если спросят про пары, я встану и подтвержу. Это другое дело.

Он проводил меня до калитки.

— Лыткин. Ты вот что учти. — Лапин стоял в накинутом на плечи пальто. — Тебе будут отвечать не по существу. Тебе будут отвечать про тебя: молодой, полгода как из армии, много о себе понимает. Готовься не к спору. Готовься к этому.

На ферму я приехал в конце января, и меня там чуть не убили.

Не в переносном смысле: Сычёва, узнав, зачем я приехал, схватила лопату.

— Ты кто такой⁈ Ты меня под монастырь⁈

— Тамара Ильинична…

— Я тебе журнал показала! Я тебе по-человечески показала!

— Я про журнал говорить не буду.

— А про что будешь⁈

— Про стену в полкирпича. Про крышу, которую вы четвёртую зиму просите. Про транспортёр, который стоит с августа. Про молокопровод, который висит три года без насоса.

Она стояла с лопатой.

— Про надой я не скажу ни слова. Ни на собрании, ни где. Это не моё дело и не мой хлеб.

Сычёва опустила лопату.

Матвеич, стоявший рядом, немедленно вмешался:

— Так а падёж-то? Падёж говорить