Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Мать посмотрела на меня и ничего не спросила.

Она поставила передо мной тарелку, села напротив и стала чистить картошку на завтра, и молчала минут пятнадцать.

— Мам.

— Что.

— Ты завтра Пашку покорми.

— Я его послезавтра кормлю.

— Корми каждый день.

Мать положила нож.

— У меня на каждый день не выходит. Ты пойми, я не жалею. У меня просто нет.

— Будет.

— Откуда?

— Людка отпустит со склада. На тебя запишет.

Мать посмотрела на меня долго.

— Ну ладно, — сказала она и снова взялась за нож.

Я поел.

— Мам.

— Ну что ещё.

— В феврале отчётное собрание.

Мать чистила картошку.

— Знаю. Каждый год в феврале.

— Я выступать буду.

Нож остановился.

Она подняла голову и посмотрела на меня, и смотрела, наверное, секунд пять, и за эти пять секунд у неё в лице прошло что-то, чего я не разобрал.

— Ну, — сказала мать.

И всё.

Она дочистила картошку, ссыпала её в кастрюлю, залила водой и убрала в сени.

Уже в дверях, не оборачиваясь, добавила:

— Отец бы выступил.

Дверь закрылась.

Я сидел за столом и слушал, как она гремит вёдрами в сенях, и грела печка, и в окне было темно и морозно, и я в тот вечер про себя решил окончательно.

Не пафосно решил. Просто перестал думать, идти или нет.

Осталось три месяца и одна вещь: собрать бумаги так, чтобы крыть было чем.

Глава 24

Зимой в мастерской работают не спеша.

Это единственные месяцы в году, когда над механизатором никто не стоит: до весны далеко, техника разобрана, и если ты сегодня не поставил гидроцилиндр, то поставишь завтра, и никто про это не спросит.

Я в ту зиму работал так же, как все.

А по вечерам сидел за столом с тетрадкой.

Тетрадок к декабрю у меня было три: рабочий журнал, прошнурованный и с номером, который мне в июне завизировала Зина; вторая — где я с сентября выписывал цифры из чужих бумаг; и третья, чистая, в которую я эти цифры перекладывал по порядку.

Порядок я придумал не сразу.

Сначала я хотел писать по темам: топливо, простои, премии, ферма. Потом понял, что так нельзя, потому что по темам получается жалоба, а жалобу читают полминуты.

И стал писать иначе.

Я стал писать по деньгам.

Не «на ферме падёж», а «падёж сорок семь голов, из них двадцать восемь оформлены вынужденным убоем, мясо сдано четвёртой категорией, недополучено столько-то». Не «премии маленькие», а «фонд девять тысяч четыреста, положение от семьдесят шестого года, распределение процентом от оклада, механизаторы получили четырнадцать процентов фонда при семидесяти процентах выработки».

Это заняло у меня декабрь и половину января.

Витька пришёл в мастерскую четвёртого декабря.

Пришёл как договаривались в сентябре: зимой машины стоят, шофёр три месяца бьёт баклуши, а Сомов его взял подсобным, потому что я поговорил и потому что Сомову было выгодно.

Первые две недели он таскал и подавал.

Потом стал спрашивать.

Спрашивал он неудобно и много: почему так, а не иначе, зачем эта прокладка, откуда ты знаешь, что тут износ. Мужики от него уставали. Я не уставал, потому что человек, который спрашивает, за зиму делается работником.

Двадцатого декабря он спросил не про железо.

Мы вдвоём мыли детали в керосине, у бочки, и он вдруг сказал:

— Слышь. Ты в феврале выступать будешь?

Я вытер руки.

— Кто сказал?

— Никто. — Витька полоскал шестерню. — Мужики говорят.

— Мужики.

— Ну.

Он вытащил шестерню и стал её разглядывать, хотя разглядывать там было нечего.

— Ты меня возьми.

— Куда взять?

— Куда-нибудь. — Он положил шестерню. — Я говорить не умею, я знаю. Я встать могу.

Мишка узнал в середине декабря и немедленно предложил план.

План был такой: собрать подписи.

— Подписи! — Он рубил воздух рукой. — Всей мастерской! И на стол ему!

— И что он с ними сделает?

— Как что⁈ Это ж коллектив!

— Он их положит в стол, а через месяц каждого по одному вызовет.

Мишка задумался.

— Тогда, — сказал он через минуту, — тогда надо этого… Кузьмина.

— Что Кузьмина?

— Ну. — Мишка неопределённо повёл плечом. — Подождать вечером.

— Миш.

— Я ж не всерьёз.

— Ты всерьёз.

— Ну наполовину.

Он посидел, ковыряя ногтем верстак.

— Петь.

— М.

— Мне двадцать восемь дали, — сказал Мишка. — Я не про деньги. Я про то, что я на доске висю, а мне двадцать восемь.

Он это выговорил и сам смутился.

— Ты меня в список не пиши, — добавил он. — Я если начну говорить, я такого наговорю. Ты мне просто скажи, когда вставать.

К Зине я пошёл в первую субботу января.

Пошёл к ней домой — в контору с таким не ходят, — и она открыла дверь в халате поверх платья, с полотенцем на голове, и посмотрела на меня так, что я едва не ушёл.

— Заходите.

В доме у неё было чисто и пусто. Стол, буфет, этажерка с книгами, швейная машинка под чехлом. На кухне сохли две чашки.

Крыльцо, кстати, не скрипело.

Мы сели за стол, и я выложил тетрадь.

Она читала сорок минут.

Читала не подряд — открывала, находила глазами, шла пальцем по строке и переворачивала. Ни разу ничего не спросила.

Потом закрыла и положила ладонь сверху.

— Откуда падёж?

— Матвеич.

— А расхождение по надою?

— Сычёва сама показала.

Зина потёрла лоб.

— Она с ума сошла.

— Она не сошла. Она мне прямо сказала: напишет правду — снимут в декабре.

— И это правда.

Зина встала и пошла ставить чайник, и я минуты три сидел один.

Потом она вернулась, села и выложила то, чего я не ждал.

— Дегтярёв написал заявление второго декабря.

Я поднял голову.

— Написал?

— Написал. — Зина смотрела на клеёнку. — Принёс в бухгалтерию, положил и ушёл.

— И?

— И оно у меня в столе.

Она подняла глаза.

— Я его не провела. Я его не зарегистрировала. По журналу входящих его нет. Он лежит у меня в среднем ящике с второго декабря.

Я молчал.

— Вы понимаете, что я сделала?

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете. — Она